Жарко! Ужасная жара. Хочется есть, пить. Ничего этого нет. Кругом степь, выгоревшая от солнца трава. Когда в глазах заиграют зайчики, немного передохну. Присяду. Или, если уж совсем плохо, а такое было часто, – прилягу. Шел и днем и ночью, не чувствуя усталости, непогоды.
Иду и иду между двумя рельсами, и кажется, что стою на месте. Ведь не у кого спросить, где я, как много еще идти.
Добираюсь до поселка Трусово. Это правый берег Волги. По ту сторону – Астрахань. Путешествовал по стране очень много. И все с пустым мешком.
Только иногда удавалось что-либо подзаработать, достать.
Основное средство передвижения – в тамбуре или на крыше железнодорожного вагона, часто в кузове грузовика. Не раз и не два меня ловила милиция и – в отделение. Там допрос. Кто, откуда, куда?
Географию страны я знал хорошо и по ходу движения поезда называл города. Допустим, говорил, что еду в Саратов, к бабушке. А на какой улице она живет, следовал вопрос. Я ведь знал, что в каждом городе есть улица Ленина. И называл эту улицу безошибочно. И меня, как правило, отпускали.
Ночевки. Где попало: в парке, в разных развалинах, чаще всего на вокзале. И дальше – в путь на крыше вагона. И вот какой маршрут получился: Дулбент, Баку, Кизляр, Ташкент, Астрахань, Саратов, Куйбышев, Москва, Алма-Ата и многие другие города.
Запасной полкВ сентябре 1943 года я попал в запасной полк. Солдат, родившихся в 1926 году, с фронта отозвали. Перед этим, очутившись вторично в Астрахани, я оказался в ремесленном училище. Здесь учили меня на столяра-краснодеревщика. Производственную практику от нашей ремеслухи мы проходили на фабрике клавишных инструментов, хотя обучение начинал в элитной группе столяров-модельщиков. Пилить, строгать, долбить, шкурить деревяшки было невыносимо скучно. Учиться не хотел. Естественно, что вскоре меня перевели из модельщиков в столяры-краснодеревщики.
Именно на этой фабрике меня научил один взрослый, изворотливый работяга отделять в палитуре спирт от шлака. Но, научившись отделять посторонние вещества, мы так и не приспособились распознавать, до конца ли мы избавились от смертельно опасных примесей, грозящих всевозможными неожиданностями, вплоть до потери зрения. И всю таким образом добываемую продукцию меняли на хлеб, продукты питания. И хотя как-то не принято писать о плохом, пишу и об этом.
Наскитавшись в годы войны в гордом одиночестве – без школы, родителей, вволю наигравшись со взрослыми в небезопасные прятки-жмурки, с увольненим в запас в 1947 году я почувствовал себя не в своей тарелке. Но об этом позже.
Итак, запасной полк, готовивший пополнение для фронта. До этого служил на Украине под Запорожьем, Волновахе, Северном Кавказе – город Прохладный, затем город Цигери в Грузии. Три месяца в учебке. Вышел оттуда младшим сержантом. Командовал отделением. А кого в составе пополнения направляли нам для обучения? Им и были призванные в Красную армию жители Западной Украины, многие из Молдавии.
И почти все пожилые, многие мне в отцы годились. Вот опишу примерно как это было.
6.00 подъем.
23.00 отбой.
Мы, семнадцатилетние мальчишки, учимся точному выполнению распорядка дня. За любое нарушение: опоздание в строй, столовую, на отбой, в туалет – наряды вне очереди.
Учат точному выполнению команд. Режем штыками воздух, вонзая их в соломенное чучело, атакуем укрепленные «позиции» противника. Шагаем «с места, с песней!». За любую неточность – «бегом марш!». Вон к тому столбу и обратно. И попробуй только отстать!
Главное, мы – артиллеристы, которые должны сопровождать в бою пехоту, уничтожать живую силу врага, подавлять его огневые точки. Весь божий день тягаем на полигоне наши орудия – сорокапятки.
То слышишь команды: «Танки слева!», «Танки справа!», «Танки с тыла!» В один момент надо вскочить, успеть вовремя повернуть орудие в необходимом направлении, зарядить его снарядом, сделать прицельный выстрел.
И мы то в быстром темпе катим свою сорокапятку, то ведем огонь бронебойными снарядами. Хотя и болванка, но снаряд! Попробуй только схалтурь. Всем тогда хватит работы: и наводчику (я был наводчиком), и заряжающему, и рядовым!
Расчет был на конной тяге. Лошади наши сильные, здоровые. С ними всегда справлялся ездовой Миша Трегубов. Подносчики снарядов: таджик Икрамов, киргиз Урсумбалеев. Нам, естественно, хотелось быть лучшими, ведь лучших быстрее отправляют на фронт. У каждого из моих товарищей был свой повод для того, чтобы проситься быстрее попасть на фронт – туда, где идет настоящая война.
И вот пришло время для нашей батареи. Берут нас всех в баню. Помылись. Одели нас во все новое. Белье, обмундирование, ботинки, байковые портянки, обмотки. Это значит, что если не сегодня, то завтра отправка эшелона на фронт. Но что это? Вдруг в числе семи других солдат вызывают и меня – посылают на разгрузку муки для полковой хлебопекарни.
И когда мы к вечеру возвратились в расположение батареи, плакали все в осиротевшей казарме. Вся батарея ушла на фронт. Старшина батареи успокаивал меня в каптерке: «Успокойся. Ты назначен командиром расчета». Был озвучен приказ о присвоении мне сержантского звания. Таким образом, мы заменили сержантов-фронтовиков, которые с новым пополнением убыли на фронт.
Попали все они на Украинский фронт. И вскоре, в 1944 году, после медицинской комиссии я и мой друг Вася Галкин были откомандированы на учебу в Бакинское пехотное училище.
Бакинское пехотное училищеСлужба, учеба в училище была очень трудной. Теперь, сравнивая то, что было в запасном полку и затем в военном училище, то могу утверждать, что изменения, произошедшие в боевой подготовке, были громадными.
Армейская жизнь никогда не была легкой, но в училище начались такие трудности, вспоминая которые, я думаю – как же мы могли такое вынести? Командиры, как это часто бывает в армии, опасаясь за свою репутацию и карьеру, настолько повышали требовательность, что служба порой казалась невыносимой. И все вело к максимальному усложнению, ибо все это исходило из принципа – учить на трудностях. Как только начинался дождь, немедленно объявлялась боевая тревога и нас выводили на поле, на учения.
Армейская жизнь никогда не была легкой, но в училище начались такие трудности, вспоминая которые, я думаю – как же мы могли такое вынести? Командиры, как это часто бывает в армии, опасаясь за свою репутацию и карьеру, настолько повышали требовательность, что служба порой казалась невыносимой.
И под дождем, и в грязи, без горячей пищи, на концентратах, которые нам выдавали, мы проводили по несколько суток. Копали траншеи в ограниченные сроки, была жесточайшая норма времени, за которую нужно было отрыть окоп нужного профиля. Затем это место обороны оставляли и совершали продолжительные марши. Я участвовал даже в стокилометровом марше. Это была настоящая пытка. Как известно, по уставу суточный переход не должен превышать 40–45 км. Нетрудно представить, что значит совершить за сутки стокилометровый марш в условиях бакинской жары под палящим солнцем, когда и обычный марш дается очень тяжело.
