А ларчик просто открывался…
Я успокоился, даже стал равнодушен ко всему. Наверное, это мозг не выдержал стрессового состояния и что — то где — то переключил в себе. Так бывает, когда просыпаешься в самом разгаре жуткого сна. Просыпаешься для того, чтобы понять, что твой бред — это всего лишь сон, и успокоиться этой мыслью.
Бабочка все еще порхала на экране. И несколько странными были ее движения. Она будто звала меня куда — то. Вырастает во весь экран, расправит крылья, словно для объятий, затем медленными, осторожными движениями складывает их. Потом упорхнет в глубину, немного помаячит там зеленой точкой, и уже торопится вернуться. Позовет трепетными крыльями и снова улетает…
Никуда она меня не звала. Не могла она звать. Это программисты «нарисовали» ее так, что она уменьшалась или вырастала в размерах, ведь бабочка — это всего лишь сигнал, сигнал для привлечения внимания. Пять минут прошли — и машина, посигналив напрасно, отключилась.
Все просто.
И сейчас, пытаясь найти объяснение поведения машины, я чувствовал себя неспособным мыслить в иных масштабах. Ведь машину я принижал до навозной мухи, а сейчас — что же, признать, что ей доступны высшие чувства? И не только доступны, но еще и передаваемы другим? Что в машину вселилась душа, черт или леший? Или это домовой, вернее, «институтский», разыгрывает меня?..
Как перейти мне в масштабы необъяснимого? Как подступиться? Единственное, в чем я уверен, что мне не приснился полет в бесконечности, что все это не было сном. А если и было, то чьим угодно, только не моим.
И мне вдруг захотелось спокойно уверовать в машинную душу, а не копаться в ее электронной физиологии.
Как все же трудно вести спор о том, чему нет объяснения.
Так и просидел я весь остаток ночного дежурства перед черным экраном. Думал, как мне вырваться из своих представлений, что выделить для отправного: схоластическую душу или искать начало познания в другой крайности — в жестком механическом расчете? Машина рисует чувства, она вызвала меня на сопереживание, подвела меня к такому ощущению одиночества, что я принял это за свою собственную смерть. Что это, отчаянное одиночество, рвущееся из души машины? Или все дело в том, что машина попросту неисправна? Ну, что — то выгорело в ней, и теперь электроны носятся по ее жилам неприкаянными призраками — вот машина и плачет… Душа или поломка?..
Вот как соприкасаются крайности: одна, в которую я не верю, потому как не вижу в ней действительных плодов ума, и другая, которой я не хочу сейчас верить — слишком уж она разумна. От сердца или от ума понимать машину?
Мысль моя все же работала. Да и куда ей, бедняге, было от меня деться — отбери у человека мысли, и уже никакая душа не сделает его снова разумным. И пока где — то глубоко в подкорке туго переваривался, напряженно дебатировался извечный вопрос человечества — отдать предпочтение сердцу или разуму, — другие отделы моего мозга, я полагаю, что те, которые насквозь пропитались материалистическими представлениями, небезуспешно объяснили мне, как машина завладела моими чувствами.
Я вспомнил, с каким трудом мне удавалось выхватывать из месива линий отдельные картинки, какое напряжение требовалось, чтобы проследить за их движениями. Это избирательность мозга. Не может человек одновременно что — то читать и говорить о другом, или читать и писать сразу. Гай Юлий Цезарь, поговаривают, был способен на такое. Но это классический пример психопатологии. Нельзя проследить за полетом стрелы, не потеряв при этом контроля за окружающим. Тут уж приходится выбирать: или — или. Здесь больше повезло хамелеону: природа дала ему способность раскидывать свой взор. Но и хамелеон уязвим. При одинаковых опасностях с обеих сторон он остается на месте. Не успевает его мозжишко дать надлежащий импульс в его ноги. Так и я: пока я следил за одной картинкой, в глазах моих, как в зеркале, отражались все другие, и эти изображения передавались в мозг. И хотел я того или не хотел, только картинки проникали в подсознание, как — то фиксировались там. Будто на большой скорости проезжаешь мимо какого — нибудь здания, а потом вдруг с удивлением вспоминаешь — какой формы и содержания была на том здании надпись. И ведь она каким — то непостижимым образом выделилась из мешанины, из мелькания других. Неловко становится тому, кто оказывается перед этой надписью, узнает дом, а потом с мистическим ужасом начинает бешено соображать, когда это он здесь побывал.
Потом, когда темп движения картинок усилился, действительность стала вытесняться ими из моего сознания. Как ни подвижен глаз, как ни скоры реакции в мозге, мышление не может поспевать за ними, слишком оно инертно. Потому как оно длинная, петляющая, с неисчислимыми витиями противоречий — цепь ассоциаций. И все — я пропал! Я превратился в созерцателя, и это стало моим мышлением.
4
Рассказывать о своих ночных видениях, сомнениях и дознаниях я не стал никому — обидно было бы услышать о себе плохое. Да и что бы я сказал? То, что машина неисправна, или то, что в нее вселилась душа? В первое — то поверят, начнут искать причину, не сомневаюсь, что найдут, и заказчики накатают очередную кляузу о нашей нерадивости. И начальственные стрелы, в первую очередь, полетят в меня: почему, такой — сякой, не обеспечил защиты — премию с тебя долой! В рядовые монтажники тебя! Цитатами начнут бить по голове, что ЭВМ в руках посредственности — это страшно! (Только с началом сдачи заказчику, из чисто альтруистических соображений, из машинного зала был начальственно изъят плакат с такой цитатой.) В машинную душу никто не поверит. Скажут только то, что я переутомился, и все одно будут добиваться до причины поломки. А вдруг они найдут? Вдруг они исправят в машине то, что так потрясло меня — починят ее, убив в ней способность потрясать человека?
Зал быстро наполнялся шумом: включена на прогрев аппаратура, застрекотали распечатывающие устройства, говорить все стали громче, громогласно было объявлено: «Желающим поиметь пару баночек сгущенки, сдать по трояку профсоюзу!» «Желающий» народ стал подтягиваться к центру зала, где со списком в руках стояла наша профлидерша, бойкая, юркая, визгливая Марьпална. Кто — то возмущенно пробасил! «Ну вот опять, на рубль удовольствия, на два — нагрузки!» Ему ответили насмешливо, что так, мол, работаешь: удовольствий на два, а толку на рубль. Лесик, подсуетившийся к Марьпалне раньше всех и записавшийся сразу на три набора, тоже начал вещать из своей области интересов. «А че, мужики, вы ропщете? Мне вон к Юлиану Семенову в нагрузку Тургенева сунули, так че ж, мне вешаться, что ли? — Он пихнул меня в бок. — Вот Леха не даст соврать. Леха, подтверди! — потребовал он, еще пихнув меня локтем. — Так я Тургенева в детдом пожертвовал, чего ему у меня пылиться, пусть уж лучше детки его почитают… Леха, скажи!.. — Я отстранился настолько, что локоть Лесика меня уже не достал. — Так и вы эти макароны и консерву слопаете, не выкинете же!..»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
