Люба отложила газету.
– Все правильно? – спросил Федоренко.
– Ну… – Люба замялась. Уличать «Правду» во лжи ей не хотелось.
– Говорите! – ободрил генерал.
– Сорок немецких танков – это неправда.
– Сколько на самом деле?
– Чуть больше двадцати. Мне Волков сам говорил.
– Столько было до вашего прорыва к Могилеву, – еле заметно улыбнулся генерал. – В ходе его вас ранили и отправили в госпиталь, а у товарищей Волкова с Паляницей были новые бои… На счет экипажа записали немецкие танки, сожженные при обстреле топливозаправщиков, и в ходе другой операции, когда они корректировали огонь наших гаубиц. Не буду врать: это неправильно. Танки уничтожили не Волков с Паляницей, а гаубицы, однако без них у артиллеристов не вышло бы. На войне такое бывает – не судите строго. Стране нужны герои. А вот в случае с аэродромом… я… мы сомневаемся. Неужели так было?
– Да! – ответила Люба. – Мне Коля… – Она смутилась. – Механик-водитель Климович рассказывал: он специально считал. У девятнадцати самолетов оторвали хвосты, а двадцатый раздавили целиком – он маленький был.
– Хорошо. – Генерал пробарабанил пальцами по зеленому сукну, укрывавшему стол. – Хочу спросить вас, товарищ младший лейтенант. Вы воевали с Волковым и Паляницей. Что они за люди?
– Ну… – Люба растерялась. – Грамотные, смелые командиры…
– Это я в «Правде» прочел. – Федоренко кивнул на газету, лежавшую на столе. – Меня интересуют подробности.
Люба замялась.
– Объясню. – Лицо генерала стало серьезным. – Командира-новатора, овладевшего передовыми тактическими приемами, я хотел бы видеть в штате Главного автобронетанкового управления. Меня смущает одно обстоятельство. Волков встретил войну в звании сержанта, а вот Паляница окончил танкотехническое училище. Так кто из них новатор? Волков? Или Паляница?
– Волков! – сказала Люба.
– Уверены, товарищ младший лейтенант?
– Так точно! Волков прямо рвется в бой.
– Бесшабашный?
– Нет, товарищ генерал! – Люба покачала головой. – Смелый, но расчетливый, операции планирует тщательно. Рискует с умом – бережет людей. У нас потери минимальные были. Волкова все любили.
Генерал глянул пристально. Люба покраснела.
– А Паляница? – спросил Федоренко.
– Он другой. Все время возражал.
Генерал поднял брови.
– Вы не подумайте! – заторопилась Люба. – Паляница тоже смелый и дерется храбро. Просто осторожный. В танковых операциях разбирается слабее Волкова. Мне даже показалось, что совсем не разбирается… Ну, как все, не разбирается.
Она запуталась и почувствовала, что снова краснеет.
– Вот как?.. – Федоренко снова пробарабанил пальцами по столу. – Спасибо, Любовь Петровна! – Он встал.
– Товарищ генерал! – Люба вскочила. – Где они сейчас?
– В Могилеве.
– Живы?
– Неизвестно. Могилев в кольце. С войсками в городе нет связи.
– Там… – Люба помедлила. – Тяжело?
– Бои идут на улицах города…
Люба опустила взгляд, вздохнула.
– Нам остается верить и ждать, – сказал генерал. – Выше голову, товарищ младший лейтенант! Вы же советский человек, комсомолка!
Выйдя из здания ГАБТУ, Люба двинулась вдоль улицы без всякой определенной цели. Спешить было некуда. В общежитии командного состава НКВД, где ее поселили, в это время ни души – все на службе. Взгляд Любы упал на афишу кинотеатра: показывали довоенную комедию «Волга-Волга». К кассе кинотеатра змеилась очередь: зрелища в это тяжелое время были чрезвычайно востребованы, билеты расхватывали. Разумеется, лейтенанту НКВД билет бы нашли, но Любе сейчас не хотелось в кино, тем более на комедию. Она прошла мимо, провожаемая любопытными взглядами. Девушка в форме командира НКВД с забинтованной рукой и медалью на гимнастерке… Во взглядах людей сквозило уважение, но Люба не замечала никого. Она шагала по тротуару, думая о своем, пока не остановилась у большого здания с куполами на крыше. Стены церкви были обшарпанными, давно не знавшими ремонта, но все равно храм выглядел красиво и величественно.
С минуту Люба постояла, удивляясь тому, куда принесли ее ноги, затем оглянулась по сторонам и шмыгнула в приоткрытую дверь. Внутри церкви стоял полумрак. У иконостаса теплилось несколько свечей, сладко пахло растопленным воском и ладаном. Последний запах едва угадывался. Людей в церкви не было. Только две женщины били поклоны перед иконой Божьей Матери в левом углу: одна из женщин была пожилой, вторая – помоложе. Внезапно женщины опустились на колени, приложились лбами к полу и замерли.
Люба повела плечами. Как все комсомольцы, она не верила в Бога, зато в него верили мать и бабушка.
– Бога нет! – говорила им Люба. – Учитель сказал.
– Пусть говорит! – отвечала бабушка. – Ему положено. А ты – молчи! Если не дура…
Тогда Люба страдала, понимая, что нелегко выкорчевать закостенелое мракобесие из родственников. Бабушка и мама ходили в церковь, но Любу с собой не звали – и то ладно. В свою очередь Люба раз за разом пыталась их перевоспитать: она любила мать и бабушку. Бог и церковь находились за границей ее интересов, на пути, которым шагала страна, пережиткам прошлого не оставалось места. А вот теперь почему-то нашлось…
Осмотревшись, Люба заметила у входа столик с разложенными на нем свечками. За столиком сидел старик с длинной седой бородой и настороженно смотрел на Любу. Поколебавшись, она направилась к нему.
– Мне помолиться, – сказала тихо. – За человека.
Взгляд старика оттаял.
– За здравие или упокой? – спросил деловито.
– Чтоб уцелел, – сказала Люба. – Живым вернулся.
– Тогда за здравие, – заключил старик и достал бумажку. – Крещеная?
Люба кивнула. Как всех деревенских детей, ее окрестили в младенчестве.
– А он?
– Наверное. Он до революции родился, тогда всех крестили.
– Необязательно, – возразил старик. – Если иудей или мусульманин…
– Он – русский!
– По-всякому бывало… За некрещеного на общей молитве нельзя.
Старик подумал, спрятал бумажку и придвинул ей свечку.
– Помолитесь сами! Вам можно. Да и лучше самой.
– Я не знаю молитв, – сказала Люба. – Забыла.
– Вы своими словами, – посоветовал старик. – Как на душе лежит. Главное, чтоб от сердца…
Люба положила на столик десять рублей, старик отсчитал сдачу, но Люба отодвинула деньги. Старик кивнул, забрал деньги и положил рядом со свечой алюминиевый крестик на шнурке.
– Наденьте!
Люба покачала головой.
– Необязательно на шее носить, – сказал старик. – Можно в подкладку зашить. Сейчас многие так делают.
– Только я… не могу перекреститься.
Люба подняла правую руку. Доктора на Большой земле, увидев ее распухшую кисть, сразу отправили ее на операционный стол, уверив, что просто прочистят рану. Придя в себя после операции, Люба увидела, что среднего и безымянного пальцев у нее больше нет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
