Он ткнул пальцем в каждое слово. Где-то внутри, очень глубоко, я расхохотался, аж голова пошла кругом: от радости, что понял самого себя, и от желания это скрыть. Можно сказать, что я и есть Братец Кролик… или был, когда с окрестной ребятней босиком плясал на пыльных улицах и распевал:
Братец Кролик,
Сбрось галоши,
Братец Кролик,
Хлоп в ладоши…
Да, признать такое невозможно: уж слишком нелепо, даже в некоторой степени — опасно это звучало. Однако меня сильно задело, что он решил затронуть извечную проблему идентичности; я отрицательно покачал головой, а он, поджав губу, испепеляет меня острым, жестоким взглядом.
ПАРЕНЬ, КТО ТАКОЙ БРАТ КРОЛИК?
Твоей мамки хахаль, вот кто. Всем известно: они, по сути, одно и то же: «братец» — вроде как младенец с большими невинными глазками-каштанчиками, а «брат» — кто постарше. Зачем валять дурака с разными детскими прозвищами? Я что, ребенок? Почему бы им попросту не оставить меня в покое? Выпустите меня из этой машины, и я сразу все вспомню… Ладонь ударила по стеклу… надоели до чертиков! Я сосредоточился на враче с дружелюбным лицом, чем явно его порадовал. Он улыбнулся и отошел в сторону вместе с новым ассистентом; я так ничего и не понял.
Оставшись один, я лежал и размышлял о своей сущности. Я как будто играл сам с собою в игру, в которую включаются другие. Игра в противостояние. Правила были им известны, как и мне, но почему-то я предпочел их игнорировать. Это раздражало, настораживало и заставляло меня чувствовать себя прохиндеем. До разгадки мне не хватало буквально одного хода. Представлял, как кружусь и верчусь, точно старик, пытающийся поймать расшалившегося мальчонку, и задавался вопросом: «Кто я?» Все впустую. Заделался каким-то клоуном. Не мог же я быть одновременно и преступником и сыщиком… не знаю, почему вдруг подумалось о преступнике.
Задумался над тем, чтобы устроить короткое замыкание. Что, если переместить тело так, чтобы сомкнулись два электрода — нет, исключено: слишком тут тесно, да и током могло шандарахнуть. Меня передернуло. Не знаю, кто я, но точно не Самсон. Самоликвидация не входила в мои намерения, даже если при этом будет ликвидирована машина; я за свободу и против ликвидации. Меня окончательно покинули силы: какую бы схему ни изобретал, всегда оставалось одно слабое место — я сам. Ничего не попишешь. Не получалось ни улизнуть, ни определиться со своей сущностью. И тогда я решил, что здесь, возможно, прослеживается взаимосвязь: как только пойму, кто я есть, — обрету свободу.
Не иначе как их насторожили мои мысли о побеге. Когда надо мной склонились обеспокоенные лица врачей и медсестры, я решил: все, время упущено, поэтому лежал себе в испарине и наблюдал, как они возятся с переключателями. Замер в ожидании уже привычного разряда, но ничего не произошло. Напротив, их руки раскручивали болты наверху ящика, и, прежде чем я успел опомниться, они откинули крышку и помогли мне принять вертикальное положение.
— Что случилось? — спросил я сестру, недоуменно взиравшую на меня.
— Да как тебе сказать? — спросила она в ответ.
Я беззвучно пошевелил губами.
— Не томи, давай уже, — подбодрила сестра.
— Что это за больница? — выдавливаю я.
— Фабричный стационар, — ответила она. — Теперь помолчи.
Они осматривали меня, а я все более терялся в догадках и недоумевал, что такое фабричный стационар?
Я почувствовал какой-то рывок наружу в области желудка и, опустив глаза, увидел, как один из врачей тянет за провод, прикрепленный к электроду на моем животе, и дергает меня вперед.
— Что это? — поинтересовался я.
— Ножницы мне, — попросил врач.
— Пожалуйста, — ответил ему другой. — Не будем терять время.
Я невольно содрогнулся, словно провод рос из моего нутра. Его убрали, после чего медсестра перерезала шнуры на поясе и открепила тяжелый электрод. Я открыл было рот, чтобы заговорить, но один из врачей покачал головой. Работали они слаженно. Как только отсоединили электроды, медсестра протерла мое тело медицинским спиртом. Потом мне предложили вылезти из ящика. В нерешительности я перебегал глазами от лица к лицу. Кажется, меня выпускали на волю, но я все еще не отваживался им поверить. А ну как перетащат в еще более чудовищную машину? Вот я и сидел, не желая двигаться. Может, стоит начать брыкаться?
— Подайте ему руку, — сказал один из них.
— Я сам, — возразил я и с опаской вылез из ящика.
По их просьбе я остался стоять, пока они прослушивали меня стетоскопом.
— Как плечевой сустав? — спросил врач с медкартой в руке своего коллегу, проводившего осмотр.
— Великолепно, — ответил тот.
Боли я не чувствовал, только скованность.
— Если вдуматься, он поразительно вынослив, — отметил первый.
— Вызовем Дрекселя? Довольно странно, что он полон сил.
— Не будем. Просто сделайте пометку в анамнезе.
— Хорошо; сестра, выдайте ему одежду.
— Как вы намерены со мной поступить? — спросил я.
Сестра передала мне чистое нижнее белье и белый комбинезон.
— Никаких расспросов, — сказала она. — Одевайся поскорее.
Мне показалось, что вне ящика воздух куда более разреженный. Я наклонился завязать ботинки, и все поплыло перед глазами, но мне удалось устоять на ногах. Я слегка покачивался, а они не сводили с меня глаз.
— Что ж, юноша, похоже, вы исцелились, — сообщил один из них. — Совсем другой человек. Молодцом, перенесли отлично. Пойдемте, — добавил он.
Мы вышли и неспешно направились по длинному белому коридору к лифту, спустились на три этажа вниз и оказались в приемном покое, где в несколько рядов стояли стулья. У входа было несколько кабинетов со стенами и дверьми из матового стекла.
— Присядьте, — сказали мне. — Сейчас подойдет директор.
Я сидел и смотрел, как они на миг исчезают в одном из кабинетов и вновь появляются, чтобы без единого слова прошагать мимо. Меня трясло. Неужели действительно выпустят? Голова кружилась. Я посмотрел на свой белый комбинезон. Сестра сказала, что это фабричный стационар… Почему я не мог вспомнить, о какой фабрике речь? С чего вдруг фабричный стационар? Да… что-то такое про фабрику припоминаю, возможно, меня сюда направили. Да, он говорил о директоре, а не о главном враче; может статься, это одно лицо? Наверное, меня уже на фабрику доставили. Я прислушался, но не уловил шума машинного оборудования.
В другом конце приемной на стуле лежала газета, но сходить за ней мешало охватившее меня беспокойство. Где-то гудел вентилятор. Распахнулась одна из дверей матового стекла, откуда какой-то суровый на вид рослый мужчина в белом халате призывно помахал мне историей болезни.
— Заходим, — пригласил он.
Встал и мимо него зашел в
