меня убьешь. — Моя протянутая рука застыла в воздухе. — Думал, ты меня ножом пырнул.
— Не охотник я до всяких разборок, — выговорил он, избегая встречаться со мной взглядом.
И когда его липкая ладонь сжала мою протянутую руку, это будто послужило сигналом. Из котлов у меня за спиной вырвалось пронзительное шипенье, я обернулся и услышал вопль Брокуэя:
— Говорил же тебе: смотри за датчиками! Беги к большим клапанам, живо!
Я бросился туда, где из стены, возле крешерного манометра, торчал ряд вентилей, краем глаза увидел, как Брокуэй засеменил в противоположную сторону, и еще подумал: «Куда его несет?» Тут он завопил:
— Перекрывай! Перекрывай!
— Который? — Я уже тянулся к вентилям.
— Белый, дурень, белый!
Я подскочил, схватился за колесо и всем своим весом стал тянуть его вниз; колесо подалось. Но от этого шум сделался совсем оглушительным, и мне послышалось, что Брокуэй хохочет; я огляделся и увидел, как он семенит к лестнице, сжимая затылок и до предела втянув шею в плечи, как сорванец, подбросивший в воздух кирпич.
— Эй ты! Эй ты! — заорал я. — Эй!
Но было слишком поздно. Все мои движения казались замедленными, текучими. Колесо стало заедать; я тщетно пытался повернуть его в другую сторону и затем отпустить, оно липло к ладоням, пальцы свело; развернувшись, я увидел, что игла на одном из приборов бешено дергается, как сорвавшийся с якоря бакен, и, чтобы осмыслить происходящее, начал стрелять глазами по загроможденной какими-то баками и приборами котельной, по лестнице, отодвинувшейся куда-то далеко, и явственно услышал нарастающий новый звук; тогда я рванул вверх по пандусу и с неожиданным ускорением полетел вперед, в мокрую волну черной пустоты, которая почему-то оказалась морем белизны.
В этом бесконечном пространстве я, казалось, вовсе не падал, а зависал. Потом меня придавила жуткая тяжесть и вроде как распластала в свободном промежутке, а сверху обрушивались разбитые приборы, вдавливая мою голову в огромное колесо и обволакивая туловище вонючей клейкой жижей. Где-то с громким скрежетом рокотал в бессильной ярости неведомый двигатель, покуда мой затылок не пронзила острая боль, отбросившая меня вперед, в черную даль, где подстерегал еще один болевой удар, отбросивший меня назад. И в тот самый миг незамутненного сознания я открыл глаза, чтобы тут же лишиться зрения от слепящей вспышки.
Чудом сохраняя помраченный рассудок, я слышал, как рядом, совсем близко, шлепают и хлюпают чьи-то ноги, а ворчливый старческий голос приговаривает: «Им же было ясно сказано: эти юнцы родом из девятисотого не годятся для такой работы. У них кишка тонка. Зарубите себе на носу, господа: кишка у них тонка».
Мне хотелось ответить, но гнетущая тяжесть заворочалась вновь, и я, полностью осознав нечто доселе неизведанное, вновь попытался заговорить, но, похоже, стал тонуть в омуте тяжелой воды и застыл, придавленный, лишенный дара речи ощущением важной, но безвозвратно утраченной победы.
Глава одиннадцатая
Я сидел в белом кресле, жёстком и холодном, пока кто-то рассматривал меня сквозь прозрачный третий глаз, светящийся у него на лбу. Склонившись, он осторожно прощупывал мою голову и что-то приговаривал успокаивающим тоном, словно обращался к ребенку. Потом его манипуляции прекратились.
— Прими-ка, — произнес он. — Должно полегчать.
Я сделал глоток. Неожиданно все тело начало зудеть и чесаться. На мне новый комбинезон, странный, белый. Во рту разливалась горечь. Пальцы дрожали.
Тонкий голос с лобным рефлектором спросил:
— Что с ним?
— Похоже, ничего серьезного. Всего-навсего шок.
— Будем выписывать?
— Нет, для уверенности подержим пару деньков. Хочу за ним понаблюдать. Потом отпустим домой.
Меня уложили в койку, а надо мной по-прежнему ярко горел глаз, хотя незнакомец ушел. Было тихо, и я онемел. Смежил веки, но меня тут же разбудили.
— Имя? — спросил голос.
— Моя голова… — заныл я.
— Ага, можете назвать имя? Где живете?
— Голова… и этот пылающий глаз, — выдавил я.
— Глаз?
— Внутри, — сказал я.
— Отправьте его на рентген, — сказал другой голос.
— Голова…
— Осторожней!
Где-то загудел аппарат, и я проникся недоверием к мужчине и женщине, склонившимся надо мной.
Они держали меня крепко, и это жгло огнем, и поверх всего этого я непрестанно слышал вступительные аккорды Пятой симфонии Бетховена — три коротких, один длинный, вновь и вновь, разной громкости; я отбивался, вырывался, поднимался, но все равно лежал на спине, прижатый хохотом двух розовощеких амбалов.
— Ну-ну, тише, — твердо сказал один из них. — Все будет в порядке.
Подняв веки, я различил расплывчатые очертания двух девушек в белом, смотревших на меня сверху вниз. Третья, на расстоянии пустыни тепловых волн, сидела за панелью управления с катушками и циферблатами. Куда я попал? Откуда-то из-под земли доносился скрип механизма парикмахерского кресла, и с каждым звуком я как будто приподнимался все выше над полом. Передо мной замаячило чье-то лицо, которое не сводило с меня взгляда и бубнило что-то нечленораздельное. Вновь послышались гул и щелчки, похожие на разряды статического электричества, и меня вдруг будто бы расплющило между полом и потолком. Дикая сила одновременно терзала и спину, и живот. Вспышка холодного света обволокла мое тело. Меня колотило от сокрушительной мощи электрических разрядов, а в окружении живых электродов штормило, как аккордеон в руках музыканта. Легкие сжимались, как мехи́, и, когда возвращалось дыхание, я каждый раз вскрикивал в такт ритмичным импульсам.
— Проклятье… угомонись, — приказало лицо. — Мы пытаемся поставить тебя на ноги. Да замолчи ты!
Голос пульсировал ледяной властностью, и я затихал и старался унять боль. Ледяной тон властного голоса заставил меня успокоиться и не концентрироваться на боли. И тут я понял, что мою голову обхватил холодный металл, как обхватывает железный колпак голову сидящего на электрическом стуле. Я и кричал, и брыкался — все без толку. Люди были так далеко, а боль — здесь и сейчас. В круге света проявилось чье-то лицо, какое-то время испытующе посверлило меня взглядом и опять исчезло. Появилась рябая женщина с золотым пенсне на носу, а за ней — мужчина с круглым налобным зеркалом, по всей вероятности, доктор. Ну конечно, мужчина — доктор, а женщины — медицинские сестры: все понемногу вставало на свои места. Я в больнице. Здесь обо мне позаботятся. Их действия направлены на облегчение боли. Меня переполняла благодарность.
Я безуспешно пытался вспомнить, как здесь очутился. В голове пустота, словно у новорожденного. Возникло еще одно лицо в очках с толстыми линзами; этот очкарик удивленно моргал, будто впервые меня видел.
— Все в порядке, парень. Все хорошо. Немного терпения, — произнес невыразительный, безразличный голос.
Казалось, я ухожу; огни отдалились, как задние фары автомобиля, что мчится по темной проселочной
