большой, скромно обставленный кабинет с мыслью:
сейчас все узнаю, сию же минуту.
— Присаживайтесь, — сказал он.
Я уселся в кресло рядом с его рабочим столом. Он изучал меня спокойным взглядом естествоиспытателя.
— Как вас зовут? Ах, вот, здесь написано, — говорит он, изучая историю болезни. И словно бы кто-то внутри меня пытается остановить его, но имя произнесено, и я слышу свой голос, охаю от острой боли в голове, вскакиваю на ноги, дико озираюсь, снова сажусь, встаю, и так несколько раз, припоминая. Не знаю, почему я все это проделываю, но внезапно ловлю на себе его внимательный взгляд и на сей раз остаюсь сидеть.
Я слышал свои бойкие ответы на его вопросы, хотя во мне кружился вихрь рожденных эмоциями образов, которые визжали и стрекотали, точно магнитофонная лента, прокручиваемая назад на высокой скорости.
— Что ж, друг мой, — обратился он ко мне, — вы практически здоровы. Будем вас отпускать. Как вы на это смотрите?
Да кто ж знал, как я на это смотрю? Заметил рядом со стетоскопом корпоративный календарь и миниатюрную серебряную кисть для рисования. Что он хотел этим сказать: меня выписывают из стационара или освобождают от работы?
— То есть, сэр? — переспросил я.
— Я спрашиваю, как вы на это смотрите?
— Положительно, сэр, — ответил я каким-то чужим голосом. — С радостью вернусь к работе.
Просмотрев историю болезни, он нахмурился.
— Выписать-то мы вас выпишем, а насчет работы, боюсь, это вы зря, — сказал он.
— Как это понимать, сэр?
— Вы прошли через непростое испытание, — объяснил он. — И пока не готовы к суровым условиям производства. Отдыхайте, восстанавливайтесь. Вам необходимо перестроиться, набраться сил.
— Но, сэр…
— Постарайтесь не слишком усердствовать. Вы же рады, что вас выписывают, не так ли?
— О, бесспорно. Но на что мне жить?
— На что жить? — Брови на его лице вскинулись и опустились. — Найдите другую работу, — присоветовал он. — Попроще, поспокойнее. Что-нибудь по своим способностям.
— По способностям? — Я смотрел на него и думал: а не внес ли и он свою лепту в происходящее? — Я не чураюсь никакой работы, сэр.
— Речь не об этом, мой друг. Просто вы не можете работать именно у нас на производстве. Возможно, со временем, но не сейчас. Не забывайте: вам полагается компенсация за полученные травмы.
— Компенсация, сэр?
— Да-да, — сказал он. — Мы придерживаемся политики просвещенного гуманизма: все наши сотрудники застрахованы. Вам необходимо лишь подписать кое-какие из документов.
— Какого рода, сэр?
— Требуется письменное заявление с вашей стороны об освобождении фабрики от ответственности, — пояснил он. — Признаю, у вас трудный случай, мы были вынуждены привлечь нескольких специалистов. Но хочешь не хочешь, а в каждом начинании есть свои факторы риска. Это издержки роста и адаптации, так сказать. Кто-то готов испытать судьбу и рискнуть, а кто-то нет.
Я смотрел на его морщинистое лицо. Доктор, официальный представитель фабрики или все сразу? Не мог разобраться; а теперь еще он периодически выпадал из моего поля зрения, хотя по-прежнему спокойно сидел на месте.
Слова сами вырвались:
— Вам знаком господин Нортон, сэр?
— Нортон? — Он нахмурился. — О каком Нортоне вы говорите?
Потом мне показалось, что я не задавал этого вопроса; имя прозвучало не к месту. Я провел рукой по глазам.
— Извините, — сказал я. — Подумалось, а вдруг? Это мой знакомый.
— Понятно. Ну что ж, — он поднял со стола бумаги, — пока дела обстоят таким образом, мой друг. Возможно, позднее нам удастся что-нибудь для вас сделать. Если угодно, возьмите эти бумаги с собой. Потом вернете их нам почтой. Когда получим документы, выпишем вам чек. Не торопитесь, хорошенько все взвесьте. Вы еще оцените наши выгодные условия.
Я взял сложенные листы бумаги и посмотрел на него, как мне показалось, долгим взором. Похоже, он пребывал в нерешительности. И тут я услышал свой громкий голос:
— Вы его знаете?
— Кого?
— Мистера Нортона, — повторил я, — мистера Нортона!
— Да нет же, откуда.
— Да нет же, откуда, — передразнил я, — вот никто никого не знает, а времени-то прошло ух как много.
Он нахмурился, а я хохотнул.
— Да птенца зарянки ощипали догола, — бормотал я. — Может, вы знакомы с Бледом?
Он наклонил голову и впился в меня взглядом.
— Вы друзей своих перечисляете?
— Друзей? Ну конечно, и очень хороших. Дружки-приятели из детства. Но думаю, у нас с вами разный круг общения.
Его глаза округлились.
— Да, — произнес он, — думаю, что так. В любом случае хорошие друзья — большая жизненная ценность.
Я почувствовал легкое головокружение и залился смехом, а он снова замолчал в нерешительности, и тогда мне пришло в голову спросить его об Эмерсоне, но он кашлянул, давая понять, что разговор окончен.
Я положил свернутые бумаги в карман комбинезона и направился к порогу. От выхода меня отделяли длинные ряды стульев.
— Берегите себя, — сказал он.
— И вам не хворать, — отозвался я, решив для себя, что уже пора.
Круто развернувшись, я вялой походкой приблизился к его рабочему столу и поймал на себе все тот же пристальный взгляд естествоиспытателя. Торжественность момента мешала мне подобрать нужные слова. Я закашлялся, чтобы погасить смех, и выразительным жестом протянул руку.
— Не без приятности поболтал с вами, сэр, — сказал я. Услышал и себя, и его ответ.
— Да, взаимно, — отреагировал он.
И крепко пожал мне руку, без удивления или неприязни. Я смотрел на него сверху вниз: он как будто прятался за морщинистым лицом и протянутой для рукопожатия ладонью.
— Пора и честь знать, — сказал я. — До свидания!
Он поднял руку.
— До свидания! — попрощался он нейтральным тоном.
Я вышел от него на пропитанный запахом краски воздух с таким ощущением, будто вел беседу помимо своей воли, говорил чужими словами и выражал чужое мнение, словно от имени незнакомой личности, которая проникла внутрь и поглотила мое человеческое естество. Это напомнило мне об одной служанке, про которую нам рассказывали на лекции по психологии: за работой она случайно услышала отрывки из произведений греческих философов и впоследствии под гипнозом могла цитировать их по памяти. Вот и я словно повторил сцену из какого-то безумного фильма. Или накрутил себя так, что решил выразить словами чувства, которые до сего дня подавлял. Иду и думаю: может, все потому, что я больше не боюсь? Остановился, посмотрел на залитые солнцем дома, на испещренную пятнами света и тени улицу. Я больше не боюсь. Ни важных господ, ни попечителей, ни им подобных; теперь, когда мне нечего от них ждать, нет причины их бояться. В этом дело? Меня одолевали звон в ушах и головокружение. Я шел дальше.
По обеим сторонам улицы теснились однообразные здания. День близился к
