«От нас священные благочестия догматы распространяются по всей Вселенной, от нас учения божественных Отцов и святых Соборов, богодухновенные законы от нас, словно из некоего источника, истекли в полноту церковную»[478].
Иными словами, «симфония властей» внутренне перераспределила ответственность за судьбу Римской империи — Кафолической Церкви. Константинопольские патриархи не стали императорами, но в сознании православного населения Востока именно они постепенно стали главными выразителями их чаяний. Как и следовало ожидать, эта перемена привела к тому, что зачастую не василевс, а именно столичный архипастырь становился реальным центром политической власти; в неумных и честолюбивых руках — страшное оружие. Неудивительно, что патриарх Афанасий, проявлявший традиционное почтение к «божественному величию» императора Андроника II Старшего и не отрицавший его верховной власти в церковном управлении, в то же время требовал от василевса прямого исполнения повелений священноначалия, которое уже начало отождествляться с Церковью. В сентябре 1303 г. он обязал царя подписать обещание «не только охранять совершенную независимость и свободу Церкви, но и рабски повиноваться ей, подчиняться каждому ее справедливому и богоугодному требованию»[479].
Это еще не было проявлением крайнего папизма — по крайней мере в «римской» редакции или даже времен царственной династии Дуков. Обратим внимание на важную деталь — василевс обязывался повиноваться лишь справедливым и богоугодным требованиям патриарха. Если он не признавал их таковыми, то имел все основания проигнорировать требования архиерея. С другой стороны, обычная неопределенность понятий «справедливость» и «богоугодное дело» позволяла некоторым чрезмерно сильным характерам пытаться перейти «симфоническую» грань, нападая на царские прерогативы, как в ситуации с патриархом Исаией. Как говорят, получив однажды отказ со стороны императора, он раздраженно писал ему: «Ты приказываешь мне заниматься только делами Церкви, а себе предоставляешь по своей воле править государством. Но это то же самое, как если бы тело говорило душе: «Я не нуждаюсь в твоем содействии при отправлении функций; я свое дело делаю, как хочу, а ты делай свое, как умеешь»»[480]. Впрочем, это были отдельные попытки, не сумевшие нарушить древнюю христианскую традицию. Как и ранее, именно Римский царь является в глазах византийцев хранителем веры и главным защитником Церкви, к которому апеллируют иерархи, чтобы уврачевать зло и ереси.
Кроме того, в отличие от Римского епископа, с первых веков существования Апостольской кафедры полагавшего себя единственным главой всей Кафолической Церкви, Константинопольский патриарх не имел столь широких административно-судебных полномочий, хотя периодически в периоды обострения «восточного папизма» на них претендовал и он. Патриарх являлся лишь предстоятелем той Церкви, которая сохраняла православную истину. Его господство выражалось главным образом в нравственном начале, а не правовом. Вместо римского «plenitude potentates ecclesiasticae» он обладал высшей церковной властью, которая приличествует старейшему и главному правителю, но не неограниченному и «непогрешимому» судье в делах веры и церковного управления[481].
Константинопольский патриарх даже в таких благоприятных для себя условиях нередко оставался бессильной фигурой, вынужденной обращаться к императору в минуты кризиса церковной жизни. Большой интерес в этой связи вызывает одно из писем патриарха Афанасия к императору, в котором звучат знакомые нам нотки. «Снова, как и многократно, — пишет архиерей, — я призываю: услышь мой голос ради самого Христа, всеобщего Бога, сделавшего тебя императором. Пробудись к воздаванию справедливости заблуждающимся, к воспитанию совершающих проступки. Очисти Церковь от скверны. Если бы ты обличал порочность раскольников не только словами: ведь они не узнали, «что благость Божия ведет к покаянию» их. Поэтому, вследствие такой именно твердости их и несклонности сердца к раскаянию, пусть они изведают праведный суд императорского негодования. Запомни дни прошлого года и нынешнего. Если бы мы не пожелали вследствие пристрастия или нерадивости, угодничества или родства «затворить» благочестивые «сердца», начавшие открываться в силу безмерности доброты! Ибо дело христиан губится двояко: извне врагами, внутри же избытком несправедливости и порочности. Если бы, поэтому, твоя от Бога царственность поднялась и вместе с Христом и с помощью Христа навела надлежащий порядок, это было бы великое благо. Если же мы устрашились бы вследствие своих грехов, горе мне и ничего больше».
При всей независимости патриарха Афанасия он неизменно обращался к василевсу с просьбой решить ту или иную проблему церковной организации жизни. Именно по инициативе Константинопольского архиерея в 1306 г. царь издал новеллу, в которой содержится целый ряд запретов. В частности, в законе говорится: «Праздничные дни, и в особенности воскресные, надлежит верующим проводить не работая, посещать в эти дни храмы Божьи, избегать пиршеств и пьянства. Харчевни и бани должны быть закрыты, начиная от 9 часа (вечером в субботу) до 9 же часа (вечером) в воскресенье. В течение ночей харчевни должны быть закрыты с захода солнца, ибо виноторговцам достаточно дня для упражнения в их зле». Затем в новелле все православные христиане призываются помнить страх Божий, а также перечисляются наиболее тяжкие грехи, оскорбляющие Христа, за которые нужно судить по закону без всякого снисхождения. В новелле упомянуты и монахи: «Монахини и монахи не должны жить в городе беспорядочно, но сообразно с законами и канонами. Если же кто-нибудь из них впадет в беззаконие и прегрешение и не думает о покаянии, таких против воли надлежит сажать в затвор на воду и хлеб»[482].
Как и прежде, император активно участвовал в формировании канонического права Восточной церкви и делах церковного управления, устраняя негативные явления. Причем не только по инициативе патриарха и его просьбам, но и по собственному наитию. В частности, Андроник II своим эдиктом запретил епископам брать плату за хиротонию — вынужденная мера борьбы с симонией[483]. Кроме того, василевс предписал праздновать Успение Пресвятой Богородицы не один только день, но весь месяц[484]. Император без всяких внутренних сомнений рассмотрел вопрос о времени празднования Пасхи и наверняка принял бы необходимые исправления, в которых его убеждали ученые. Но его остановило тяжелое внутреннее положение Римского государства и возможная негативная реакция подданных: византийцы были чрезвычайно консервативны в вопросах веры, а потому могли не принять нововведения[485].
Андроник II Палеолог, как и почти все без исключения Римские императоры, отличался удивительным благочестием и желанием обеспечить высокий уровень правосознания и эффективность закона. Ему принадлежит авторское право на удивительный институт «Вселенских судей», никогда ранее не существовавший в Римском государстве. Как рассказывают, событием, которое предопределило ход мыслей царя, стало страшное землетрясение, разрушившее Константинополь 1 июня 1296 г. Были стерты с лица земли многие прекрасные здания и храмы, включая храм Всех Святых, построенный еще при императоре Льве VI Мудром. Император в эти дни
