– Она должна с этим справиться, – промолвила королева. – Я тоже сталкивалась с этими… трудностями. Но я их смогла перенести. Надо дать понять Хуане, что она должна заниматься только престолом, которым она завладела.
Обе придворные дамы вздохнули, но ничего больше не сказали. Как они могли растолковать королеве, для которой власть была смыслом жизни, что ее влюбленная дочь так не похожа на нее?
Если Изабелла терпеть не могла своего зятя, то он отвечал ей взаимностью. Испанский двор казался ему чопорным, строгим и малопривлекательным. Там можно было встретить слишком много священников и монахов. Охраняемая чудовищной инквизицией религия была безжизненна и нависала постоянной угрозой. Женщины едва осмеливались поднять глаза, мужчины почти не улыбались, а в окрестностях городов и деревень по ночам горело слишком много костров. Жизнерадостный Филипп, воспользовавшись первым предлогом, отправился назад, в свою любимую Фландрию.
Изабелла восприняла его отъезд с облегчением, Хуана с отчаянием.
* * *
Когда королева вошла в комнату к своей дочери, та не пошевельнулась и даже не повернула к ней головы. Она неподвижно сидела у окна, держа на коленях гитару, но не прикасаясь к ней, и наблюдала, как плоскогорье Кастилии медленно покрывалось снежным ковром. У подножия холма, на котором высились могучие башни Медина дель Кампо, находилась деревня, которую снег окрасил белым цветом. Изабелла подошла ближе и положила Хуане руку на плечо.
– Почему вы все время одна, дочь моя, чем вы так опечалены? Почему вы не показываетесь на глаза вашей семье и вашим друзьям? – спросила она нежно.
Хуана взглянула на нее, и в ее голосе вдруг прозвучала злоба.
– Здесь я пленница, мадам, а пленницы не наносят визитов.
– Пленница? Что за мысль! Вы сами, добровольно, отказываетесь покидать эту комнату.
– А я говорю вам, что я – пленница! – в неистовстве закричала Хуана. – С тех пор как меня удерживают здесь, я нахожусь вдалеке от того, которого я люблю, вдалеке от Филиппа. Я знаю, что вы намереваетесь разлучить нас, ибо ненавидите его. Но я люблю его, слышите, люблю!
Пораженная столь неожиданной вспышкой гнева, королева отступила на шаг.
– Ничто вас не удерживает здесь, дитя мое, кроме зимнего снега. Вы не сможете добраться в такую погоду, да еще и с ребенком, до Сьерры. Мы должны дождаться весны. Вы больше не любите своей родины и замок, в котором были так счастливы?
Скрежеща зубами, Хуана подошла к ней, схватила гитару, швырнула ее об пол и отбросила в сторону обломки.
– Я не люблю ничего, и никого, кроме него. Я хочу его видеть. Я хочу в Гент. Понимаете вы, я хочу уехать. Я ненавижу Испанию… я ненавижу вас всех!
Она кричала так громко и пронзительно, что Мария Почеко, услышав, встревожилась и вошла в комнату. Она отвела королеву в сторону.
– Оставьте ее, ваше величество. В этом состоянии она ничего не слышит. Душа ее отсутствует. Она способна даже убить.
– Ужасно, – простонала Изабелла. – Любовь почти лишила ее разума. Что можно для нее сделать?
В это время Хуана села на пол и зарыдала, не обращая внимания на обеих женщин.
– Я полагаю, – прошептала Мария, – будет лучше, если мы позволим ей уехать, несмотря на время года. Быть может, на нее благотворно повлияет присутствие герцога и она выздоровеет. Здесь она не продержится до весны.
Королева глубоко вздохнула и смахнула слезу со щеки.
– Хорошо, – сказала она через силу. – Пусть она едет. Приготовьте все, донна Мария… и позаботьтесь о ней. Одному Богу известно, какие мучения подготовил ей этот проклятый Филипп.
* * *
Хуана со своей свитой покинула Медина дель Кампо и спустилась с кастильских плоскогорий. Погода была ужасная, и процессия двигалась очень медленно, но герцогиня улыбалась счастливо от одной мысли, что вскоре вновь увидит Филиппа. На щеках ее впервые за последнее время появился румянец.
Путешествие никак не кончалось. В заливе Гаскони корабль принцессы попал в страшную бурю. Почти все ее спутники были больны, а одна карлица умерла на море. Лишь Хуана, казалось, ничего не чувствовала. Она жила ради того мгновения, когда увидит Филиппа…
Когда они приплыли в Брюгге, где остановился Филипп, ее ждало потрясение, которое было большим, чем потрясение Филиппа от ее неожиданного приезда: ее место было занято. Филипп открыто сошелся со своей первой любовницей, красивой фламандкой с густыми светлыми волосами и золотистой кожей. Покинув праздничный зал, где ему сообщили о прибытии Хуаны, Филипп столкнулся с женой и с раздражением набросился на нее:
– Что, черт побери, вам здесь нужно, мадам? Ни один человек не ждал вас, никто не хочет вас здесь видеть! Вы должны оставаться в своей Испании!
Хуана в обмороке опустилась на пол.
– Приведите ко мне эту женщину, – велела Хуана, когда охотничьи рога пропели вдали.
Придворные дамы переглянулись. Одна из них спросила:
– Какую женщину, ваше величество?
– Эту Марийкэ, любовницу моего мужа. Скажите ей, что я хочу с ней говорить. Скорее.
Ее повелительный тон не позволял медлить. Мария Уллоа пошла за прекрасной фламандкой.
Войдя в комнату, девушка с тревогой окинула взглядом собравшихся дам. Чего от нее хочет герцогиня? Она так низко поклонилась, что розовая парча ее платья зашуршала.
Это было воистину очаровательное создание, фламандская роза. Ее тяжелые косы были золотым венцом уложены вокруг головы, под длинными ресницами светились прекрасные голубые глаза, а светлая кожа отливала солнечным светом. Хуана осматривала ее со всевозрастающей неприязнью, которую едва могла скрыть. Прежде чем Марийкэ успела что-либо сказать, она дала знак двум рабам-маврам, которые стояли у дверей.
– Схватить эту женщину! – приказала она.
Не обращая внимания на протестующие крики прекрасной фламандки, ее подвели к Хуане и поставили перед ней на колени. Затем принцесса со злобной усмешкой вынула из сумочки золотые ножницы.
– Распустите ей косы, – приказала она горничной.
Та повиновалась, и вскоре распущенные золотые волосы Марийкэ упали ей на плечи. Она умоляла ее пощадить, но Хуана оставалась непреклонна, и после нескольких быстрых движений ножницами великолепные волосы любовницы герцога оказались на полу. Фламандка прокричала в ярости.
– Герцог отомстит за меня! У вас нет на это права! Он любит меня, меня… а вас он презирает!
– Ах, так? Он любит тебя? – заскрежетала зубами Хуана.
– И ты пожалуешься ему?
Прежде чем кто-либо смог удержать ее, она в ярости ткнула ножницами в прекрасное лицо, которое тут же окрасилось кровью. Марийкэ закричала.
