Но их мечтания так и остались таковыми. Единственное, что они могли ухватить на лету, подобравшись к нему ближе, чем остальные серые сородичи, была пуля. Пуля бьющая прямо в оскаленную пасть хищника, разбивая тупую голову, как гнилой арбуз, на сотни осколков. Видя участь, постигшую прыгуна, осознав и то, что случилось с прочими членами стаи, безжизненными серыми тушами, застывшими на утоптанном множеством лап, залитом кровью снегу, члены хищного лесного сообщества, воя от злобы и бессилия, убирались прочь от этого страшного места и проклятого охотника, оказавшегося сильнее и хитрее их. Словно призрачные тени исчезали волки в лесных глубинах, не желая испытывать более судьбу, не горя желанием разделить участь, постигшую товарищей. Они предпочли поискать более доступную, не огрызающуюся смертоносным свинцом, добычу.
Просидев с полчаса для верности на дереве, на случай, если серым разбойникам взбредет в голову вернуться, Халявин начинал действовать. Не дождавшись возвращения стаи, отец неторопливо спускался с недоступной для хищников выси и сноровисто приступал к делу, спеша поскорее закончить, дабы запах, пряной и дразнящий, не привлек других хищников. Привлеченные запахом и видом крови, разделанных, лишенных шкур тел, аппетитно поблескивающих окровавленными боками, хищники совсем потеряют голову. Они одуреют от такого количества еды и единственного препятствия в лице человека на их пути к еде.
Конечно, ему ничего не стоит повторить трюк со стрельбой с дерева, но только он может ничего не дать. Обезумевшие хищники, возможно и нападать не станут, предпочтя бессмысленным наскокам, пожирание собственных мертвецов, уже освобожденных от мешающих трапезе шкур. Поев, они обратят взор и на него, как на десерт, который безумно вкусен, но с употреблением которого можно и подождать денек-другой.
Подобного финала Халявину не хотелось. С него было достаточно и одного раза, когда он побывал в подобной ситуации. Тогда он просидел на дереве, голодный и злой, без сна, около двух суток. И ему еще повезло, что отделался так легко, могло быть и гораздо хуже. Можно было не совладать с усталостью, и свалиться с дерева вниз, навстречу смерти.
Голод, вполне переносимая вещь. Он без особых проблем, без пищи выдержал бы при надобности более недели. Гораздо труднее было бороться с усталостью, со свинцово-тяжелым веками, которые так неудержимо тянет вниз, словно к ним, на невидимых, но прочных нитях, подвешен груз. Уснуть, значит потерять и без того хрупкое равновесие, а подняться обратно, шанса уже не будет. Стая, развалившаяся внизу и пребывающая в состоянии покоя, которая словно и не глядит на него, а просто отдыхает на снегу после сытного обеда, устало смежив веки, на самом деле не так проста. И то, что их глаза прикрыты, еще ни о чем не говорит. Они все прекрасно видят и в первую очередь его, человека, желанный десерт, застрявший среди ветвей. Они не упустят момент, если человек, подкупленный их кажущейся неподвижностью, окажется внизу и попытается уйти. Жить в этом случае ему останется лишь несколько секунд, времени достаточного для того, чтобы ближайший хищник, в два-три прыжка нагнал человека, вцепился в глотку, утробно рыча.
Подобной радости он им доставить не мог и не хотел. А поэтому чертовски длинные дни и кажущиеся бесконечными ночи, он не сидел сиднем на месте. Борясь со сном, холодом, усиливающимся ночью, с онемением в затекшем от неподвижного сидения теле, он постоянно двигался. Вверх на несколько ветвей, затем вниз и обратно вверх. Движение разгоняло сон, усиливало кровообращение в затекших от сидения конечностях, давала столь необходимое организму тепло.
Попавший в звериную осаду охотник благодарил небо за то, что ночи, проведенные на дереве, оказались довольно теплыми для зимы, да еще вдобавок полное отсутствие ветра. Если бы началась пурга, не помогла бы ему зарядка и лазание туда-сюда по ветвям. Замерз бы напрочь, и громыхнулся вниз обледенелым куском, на радость серым бандитам, зубы которых достаточно остры и крепки для того, чтобы разорвать на части даже изрядно замороженное тело. При ветре он был бы обречен и прекрасно знал об этом, готовясь продать жизнь подороже. Предчувствуя скорую гибель, он непременно бы вступил в последнюю схватку с окружившими его хищниками и в отчаянной попытке попытался бы вырваться из смертельного окружения. И хотя исход поединка был ясен и заранее предрешен, он давал хоть и призрачный, но все же шанс на спасение.
Тогда ему повезло. Он просидел на дереве всего лишь пару дней. А затем стая, повинуясь сигналу вожака, молча поднялась со снега и потрусила вглубь леса, привлеченная новой, более доступной добычей. Просидев для верности на дереве еще минут 40, которые показались ему едва ли не более длинными, чем предыдущие двое суток и убедившись в том, что стая не собирается возвращаться обратно, слез с дерева, и поспешил в родную деревню. При этом не забывал вертеть головой на 360 градусов, опасаясь вновь угодить в засаду.
Еще одной отсидки он вряд ли бы выдержал. От одной мысли о сидении на дереве, даже в течении нескольких часов, ему становилось не по себе, а тело бросало в дрожь. И он только ускорял шаг, с каждым пройденным метром приближаясь к родному жилью. К теплу, еде, желанному отдыху и безопасности. И только завидя показавшуюся из-за леса деревню, от сердца отлегло и он наконец-то поверил в спасение, в окончание кошмара, в котором пробыл столько времени.
Лешка помнит тот день, когда вернулся из леса отец после двухдневного отсутствия. Почерневший, осунувшийся, с кругами под глазами и многодневной щетиной, шатающийся от усталости. Если бы подобная задержка случилась летом, никто не обратил бы на это внимания, посчитав его заночевавшим в лесу. Летом отец нередка оставался в лесу с ночевкой, тогда это было не так опасно. Хороший костер, весело потрескивающий огонь, которого так боится любая, обитающая в лесу живность, и можно ложиться спать, в полной уверенности, что проснешься утром. Когда ночью похолодает и огонь горит еле-еле, начиная голодать без очередной порции горючей пищи, автоматически подкинуть дров в костер и подставив теплу другой бок, вновь погрузиться в сон.
Зимой все обстояло иначе. Можно развести костер и погреться, но кому это нужно, все равно спать на снегу невозможно. Тем более, когда вокруг, постоянно слышатся чьи-то осторожные шаги, а обступившая костер со всех сторон непроглядная ночь, то и дело расцвечивается сполохами голодных, хищных глаз. Глаза с надеждой и ожиданием следят за ним, за каждым его движением, готовые в любой момент броситься и разорвать одиночку в клочья. И только огонь, извечный и древнейший ужас, единственное, что их удерживает от подобного шага. Но они терпеливы, они подождут, когда костер потухнет благодаря промашке двуногого, притаившегося под его защитой, либо погаснет, оставшись без пищи. В любом случае, существо, пользующееся его защитой, обречено, и гибель лишь дело времени. Они-то привычны к ожиданию, терпения им не занимать, когда перед глазами желанная добыча.
