— Все я понимаю. И всегда понимала. Я не дура, Антигона, хоть и не математик. Не трудно было сообразить, что интересует лорда Олдриджа, когда он много лет назад впервые сделал тебе предложение. И разговоры я слышала.
— Много лет? Как давно ты… — Не может быть, что Господь так жесток. Он не мог сделать ситуацию хуже. — Папа в этом участвовал? Он…
— Лорд Олдридж первый раз сделал предложение, когда тебе было двенадцать. Ты была высокая для своего возраста, длинная, тощая, похожая на мальчишку, но он хотел тебя. Он годами был одержим тобой, глупец.
У Антигоны было такое чувство, будто ей снова дали пощечину. В ушах звенело от слов, внутри все горело от позора. Но ум по-прежнему непреклонно стоял на своем. Это произошло годы назад. До папиной смерти. В голове громоздились ужасные мысли.
— Ты знала о слухах и все-таки обручила меня с ним?
— Как ты думаешь, что случилось бы, если бы я отдала ему тебя в двенадцать? Или даже в семнадцать, когда он снова сделал предложение? И он предлагал нам деньги, в твои двенадцать больше, чем в семнадцать, но достаточно, чтобы довольно долго жить в комфорте, не испытывая недостатка в мясе, угле и одежде. Но в твои двенадцать он использовал бы тебя и бросил, скандал погубил бы нас всех.
— А стыд явно не погубит.
Жгучие слова матери разъедали, как щелок, выжигая в душе горькую пустоту там, где раньше была мама. Губили все. Все воспоминания о последних годах.
— Папа знал об этом?
Мать пренебрежительно махнула рукой.
— Твой драгоценный папа не трудился думать о деньгах, еде, угле. Но кто-то должен был смотреть вперед и думать о будущем, особенно после его смерти, и это была я.
Антигона была так потрясена тем, что рассказывала ей мать, что ее просто трясло. Она не могла остановить дрожь, которая зародилась глубоко внутри и сотрясала ее так, что Антигоне пришлось обхватить себя руками. Но Антигона знала, что ей надо понять все до конца. Каждую мерзкую деталь этой мерзкой правды.
— Тебе должно льстить, что он не отказался. Что ждал столько лет. Твой отец не знал об этом ни в твои двенадцать, ни в семнадцать, когда лорд Олдридж снова сделал тебе предложение. Но когда твой отец умер, его милость вернулся к своему предложению. И мы не могли позволить себе упустить это. Деньги и возможность…
— Я не желаю этого слушать. — Антигона отвернулась. — Я не хочу слушать, как ты пытаешься оправдать то, что пожертвовала мной ради своей никчемной жадности.
— Никчемной? Неблагодарная девчонка! Ты дальше своего эгоистичного, зарытого в книгах носа ничего не видишь. — Мать теперь, не стыдясь, кричала в полный голос, гордая своими достижениями. — Я оберегала тебя. Я была умнее. Сначала я сказала, что ты еще слишком мала, хотя знала, что именно влечет его в тебе. Юность, угловатость, отсутствие форм.
Антигона жалела, что не может заткнуть уши, замкнуть ум от этого бесконечного перечня ужасов.
— Это не защита. Это… — У нее не было слов, чтобы выразить клубящееся в ней отвращение, потерю, горе, предательство. — Это чудовищно.
— Ты бы предпочла, чтобы я отдала ему тебя в двенадцать? — отмахнулась мать.
— Нет. — У Антигоны не было другого ответа. Никакая логика не пробила бы стену самообмана, которую возвела мать, защищаясь от чувства вины. — Нет.
Но ее мать не только выстроила стену, делая это, она утратила всякое чувство приличия. Вместо того, чтобы нести груз вины, она торжествовала триумф.
— В последние месяцы это была трудная игра. Мне пришлось использовать тебя, пока ты не переросла свою привлекательность и полезность для него. Скоро ты будешь слишком стара на его вкус, и он может обратить внимание на какую-нибудь другую девочку. Так что я сказала «да», потому что знала, что придется переждать траур. Но это даст нам время. Тебе только и нужно было делать, что сидеть тихо и не нарушать мой план. Но ты не могла справиться даже с этим. — К ней вернулось презрение. — Я трудилась, планировала, объясняла тебе все снова и снова, а ты все-таки сумела все погубить. Почему? Ради никчемного второго сына, ради коммандера Джеллико, который ничего тебе не предложил. Почему ты не можешь быть счастлива тем, что у тебя есть?
Это было слишком зло и слишком несправедливо.
— А почему ты не можешь? — Антигону не волновало, что она почти кричит.
— Не в этом суть. — Мать становилась такой же невосприимчивой к осуждению, какой Антигона когда-то считала себя.
— Именно в этом. Как ты можешь не желать мне такого же счастья, как Касси? Как ты можешь не желать мне этого? У тебя был наш папа. Он любил тебя! Он любил нас! С ним ты смеялась и улыбалась. Этого достаточно. Более чем достаточно. Это — все. — Горло жгло огнем. Но она не заплачет. Она не может. Боль и отвращение высушили влагу, а то что осталось, было кипящим морем гнева. — Это ты не была счастлива тем, что у тебя было. Это ты поставила все под угрозу. Это ты заключила эту омерзительную, дьявольскую сделку.
— Как ты смеешь так со мной разговаривать! — кричала мать. — Ты не единственная персона на свете. Я должна жить, как должна жить и твоя сестра. Мы все должны иметь пищу, кров и одежду, если собираемся выжить.
— Мы жили, даже без папы. У тебя не было причин для отчаяния, паники и того, что ты сделала. Но тебя не убедить.
— У нас ничего не было на будущее. Что стало бы с нами, если бы мы тихо сидели в Уилдгейте? Кто бы приехал в Редхилл? За кого вышла бы Кассандра? За мясника? За какого-нибудь нищего викария? Никого нет. И нет шансов поехать куда-нибудь еще. Твой отец любил тихую замкнутую жизнь, но этого мало. Мы с таким же успехом могли замуроваться вместе с ним в могиле, когда он умер. Для нас не было будущего.
Теперь будущего нет для Антигоны.
— Но так использовать меня! Не поставив меня в известность, без моего согласия. Сделать из меня приманку для такого человека! — Это чудо, что она до сих пор сидит спокойно. Чудо, что она не испытывает желания ударить мать, вложить в пощечину всю силу своего гнева. Но Антигона не могла этого сделать. Если она это сделает, она будет такой же скверной, как ее мать, такой же мерзкой, как сам Олдридж.
Мать отмахнулась от собственной вины.
— Олдридж все равно нашел бы способ заполучить тебя, грязный или честный. Он — мужчина, и будет делать то, что пожелает. Тебе уже следовало бы достаточно узнать жизнь, чтобы понимать это.
Теперь Антигона это знала. Олдридж достаточно сказал ей прошлой ночью.
Но это знание глубоко ранило, душа кровоточила от острой правды и покрытой ржавчиной лжи.
— Ты — моя мать. Тебе полагается любить и оберегать меня.
