— Ага, — сказал Оттер, — теперь я снова узнаю дорогу. Это тот самый рукав. Если бы мы не вошли в него, то, вероятно, так бы и не попали на настоящую дорогу!
— Скажи, Оттер, — спросил Леонард, — как ты убежал из лагеря работорговцев?
— Баас знает, что я силен, а если бы я был так же красив, как ты, но не имел силы, то я был бы теперь или рабом, или мертвым. Со скованными цепями руками я убил того, кто был приставлен стеречь меня, и взял у него нож. Затем я разорвал свои цепи. Смотри, баас, у меня до сих пор остались от них рубцы. Когда другие подбежали, чтобы убить меня, я бросился в воду и нырнул так, что они более не видели меня. После я поплыл этой дорогой, останавливаясь по временам на островах, иногда же бежал вдоль берега, где тростники так густы, что меня никто не мог увидеть. Через четыре дня я был уже в безопасности!
— Чем же ты питался?
— Кореньями и птичьими яйцами.
— А крокодилы не пытались съесть тебя?
— Да, баас, однажды. Но я ловок в воде. Я вскочил на спину водяной змеи и через глаз вонзил нож в ее мозг. Затем, вымазавшись кровью крокодила, я спокойно поплыл дальше, и аллигаторы более не трогали меня, принимая по запаху за своего брата.
— Скажи, Оттер, а теперь разве ты не боишься возвращаться в эти места?
— Немножко, баас, но куда идет баас, туда охотно последую и я. Кроме того, мне хотелось бы взглянуть еще раз на Желтого Дьявола, чтобы убить его этими руками!
И карлик, подняв весла, зарычал в ярости:
— Убить его! Убить его! Убить его!
— Тише, — сказал с досадой Леонард. — Ты хочешь навлечь на нас арабов, что ли?
VII. Гнездо Желтого Дьявола
Солнце зашло, и путешественники, как и в предыдущую ночь, расположились на острове, ожидая восхода луны. Найдя пару диких утят, они хотели развести костер, чтобы приготовить себе ужин, но Леонард запретил:
— Опасно, — заметил он, — огонь могут увидеть издали! Пришлось ограничиться скудным ужином из сушеного мяса и сырых утиных яиц.
И действительно, едва мрак сгустился, послышался шум весел, и несколько лодок проплыли мимо них. Люди, сидевшие в лодках, перекликались по временам на арабском и португальском языках.
— Ложитесь на землю и не шевелитесь! — прошептал Оттер. — Работорговцы пристанут со своими лодками!
Леонард и Соа последовали его совету, а работорговцы, усердно гребя против течения, прошли ярдах в сорока от них и повернули к берегу.
— Дорогу! — кричал один из работорговцев, выезжая вперед. — Место остановки близко, и там есть ром для тех, кто заслужит его!
— Надеюсь, что они не остановятся здесь! — тихо сказал Леонард.
— Тсс… — прошептал Оттер, — они причаливают, я слышу! Действительно, работорговцы пристали к берегу. Вскоре два ярких языка пламени показали, что они развели костры.
— Нам лучше уйти отсюда, — произнес Леонард, — если они откроют нас, то…
— Они не откроют нас, баас, если мы будем лежать тихо! — возразил Оттер. — Подождем здесь. У меня есть другой план. Слушай, баас… — И он зашептал что-то на ухо своему господину.
Леонард согласился с предложением карлика, и они остались на прежнем месте. От костров к ним доносился шум пьяной оргии работорговцев.
Через час Леонард поднялся на ноги, его примеру последовал
Оттер, проговорив:
— Я пойду ближе, баас. Я могу двигаться, как кошка!
— Куда вы хотите идти, белый человек? — спросила Соа.
— Поближе к ним, чтобы подслушать их разговор. Я понимаю по-португальски. Оттер, возьми нож и револьвер, но ружья не бери!
— Хорошо, — сказала женщина, — только будьте осторожны. Они — ловкий народ.
— Да-да, — ответил Оттер, — но баас тоже ловок, да и я также. Не бойся за нас, мать!
Осторожно крадясь по камышам, Леонард и карлик двинулись вперед. Когда они были уже близко от костров, Леонард оступился и попал ногой в болото, произведя при этом сильный шум. Несколько работорговцев, услышав всплеск воды, вскочили на ноги, но Оттер тотчас же зафыркал, подражая голосу молодого гиппопотама.
— Речная корова, — произнес один работорговец по-португальски. — Огонь испугает ее, и она не тронет нас!
Леонард и Оттер, выждав некоторое время, подкрались к кусту, вблизи которого сидели работорговцы. Леонард мог ясно слышать каждое слово из их разговора. Работорговцев было двадцать два человека. Один только их предводитель, по-видимому, был чистокровный португалец, а остальные — мулаты и арабы. Все они пили из оловянных кружек ром, и многие из них уже опьянели, по крайней мере, языки их развязались.
— Проклятие отцу нашему, дьяволу, — произнес один мулат, — что ему вздумалось как раз теперь отправить нас с лодками! Мы можем пропустить потеху!
— Какую потеху? — спросил предводитель банды. — Еще три или четыре дня птиц не будут сажать в клетки: покупателей еще ждут, да и, кроме того, здесь говорят об английском крейсере, — чтоб ему провалиться в преисподнюю! — будто он снует у устья реки!
— Нет, я не про то говорю, — ответил мулат, — не много удовольствия смотреть на продажу вонючих негров. Я говорю о продаже с аукциона белой девушки, дочери англичанина-купца, захваченной нами недавно. Вот красотка для счастливой собаки! Я еще никогда не видел ничего подобного; что у нее за глаза, что за характер!
— Ну, вам нечего думать о ней, — усмехнулся вожак, — она слишком дорога для таких молодцов, как вы; кроме того, глупо тратить много денег на девушку, белую или черную. Когда будет аукцион?
— Он был назначен в ночь перед отправлением партий, но теперь говорят, что он состоится завтра ночью. Скажу вам, почему Желтый Дьявол спешит с этим делом: он боится ее, думая, что она принесет ему несчастье, и хочет скорее отделаться от нее. Ах! Старик — забавник, любит шутки. Все мужчины братья, — сказал он вчера, — черные и белые; поэтому все женщины — сестры. На этом основании он хочет продать ее как негритянку. Ха-ха-ха! Дайте, братцы, рому, дайте еще рому!
— Может быть, он еще отложит этот аукцион, и мы поспеем вовремя, — заметил вожак, — во всяком случае, за здоровье этой девушки! Кстати, догадался ли кто-нибудь спросить пропуск? Я сам забыл это сделать!
— Да, — отвечал мулат, — прежнее слово: «Дьявол»!
Они проболтали около часу, частью о Хуанне, частью о других вещах. Когда работорговцы совершенно опьянели, разговор их стал настолько возмутительным, что, прислушиваясь к нему, Леонард едва мог лежать спокойно. Наконец один за другим все крепко уснули.
Тогда Оттер приподнялся на руках, и его лицо при слабом свете луны загорелось огнем дикого торжества.
