здесь.
— О, почему? — спросила я, думая о булавке с розой, которую Шарлотта позволила мне одолжить в день свадьбы.
— Потому что она сажала в тот день, когда моя мать — женщина, с которой мой отец ей изменял, — появилась, чтобы подбросить меня к их порогу. Она не переставала говорить мне, что аромат этих цветов напоминает ей о самом ужасном дне в ее жизни: дне, когда она узнала, что ее предали, и что каждый раз, когда она смотрит на меня, она вспоминает об этом.
Мое сердце замерло, а затем болезненно забилось в груди.
— Ох, — вздохнула я, взяв его руку и сжав ее, пока мы шли. — Это... Мне так жаль. Как жестоко. Но, думаю, тебе надо быть милостивее к своей матери, — сказала я.
— Да, чтобы разочаровать всех еще больше, — ответил он.
О, Грейсон.
Теперь я понимала его горечь, а также его... глубокое одиночество.
Он мрачно улыбнулся мне.
— Мачеха несколько раз пыталась их вырвать, но они не исчезали. Она сказала, что это похоже на меня.
Он снова улыбнулся, как будто его это не трогало. Однако это должно было ранить его до глубины души. Невозможно, чтобы это было не так. Я снова сжала его руку и придвинулась ближе, пока мы шли, предлагая комфорт своего присутствия, если он этого хотел. Мысль о том, что красивый мужчина, идущий рядом со мной, никому не нужен и не любим, заставляла мое сердце болеть. Но в то же время, я не могла не чувствовать себя польщенной. Он был таким закрытым человеком и обычно таким сдержанным. И все же он поделился со мной чем-то глубоко личным.
— Моя мачеха участвовала в стольких благотворительных организациях в Напе, что я едва мог уследить. Думаю, она участвовала в них в основном ради дамских обедов, — он усмехнулся, но в его голосе было мало веселья.
Я подняла глаза, изучая его профиль, и вдруг поняла, что изначально он считал меня похожей на нее.
— Наверное, есть разные виды щедрости. Мне жаль, что твоя мачеха не смогла найти в себе щедрость сердца, чтобы проявить больше доброты к маленькому мальчику, который не принадлежал ей.
Он посмотрел на меня, выражение его лица было почти шокирующим.
— Это все в прошлом, я думаю.
Нет, я так не думаю.
Нерешительно, не зная, насколько он мне откроется, я спросила.
— Ты расскажешь мне о своей матери?
— Моей матери? — его брови сошлись вместе. — По правде говоря, я мало что о ней знаю, кроме того, что она была балериной. Она была членом Нью-Йоркского городского балета, когда встретила моего отца. У них была связь на одну ночь. Она забеременела. Из-за беременности ее попросили уйти из труппы. Ей было трудно содержать меня, она винила меня в разрушении своей карьеры, своего тела и решила, что не может больше смотреть на меня. Она бросила меня здесь с моим отцом и уехала. Я больше никогда не слышал о ней.
— Как ужасно и эгоистично.
А потом быть брошенным здесь, чтобы стать предметом еще большего обвинения, горечи, жестокости и отчуждения. Неудивительно, что он был так осторожен.
— Мы с тобой отличная пара, не так ли? — спросил он, на его губах играла язвительная улыбка.
Я выдохнула.
— Да, наверное, так и есть, — я прикусила губу, обдумывая наши истории. — Забавно, как много у нас общего.
— Мы совсем не уравновешиваем друг друга, не так ли?
Я мягко рассмеялась.
— Нисколько. Мы не подходим друг другу.
Он двинулся передо мной и повернулся так, что я была вынуждена остановиться на месте. Он взял мое лицо в свои руки и улыбнулся мне.
— Не так уж все и плохо, — пробормотал он, приблизив свои губы к моим. Его рот был мягким, а поцелуй медленным, но он распространял ощущения по всему моему телу, как всегда делали его поцелуи. Он отстранился слишком быстро, заставив меня ошеломленно смотреть на него. Его улыбка была медленной и наполненной мужской гордостью, и я не могла не улыбнуться ему в ответ. Я покачала головой в замешательстве.
— Давай, Дракон, — сказала я, потянув его за руку. — Я собираюсь узнать, что ты делаешь в глубинах той темной пещеры, в которой ты так часто бываешь, — он засмеялся, следуя за мной всю оставшуюся часть пути.
Когда мы открыли дверь в каменное здание у подножия холма, Грейсон позвал.
— Хосе?
— Сюда, — услышала я голос Хосе.
Помещение, в которое мы вошли, было большим, с потолочными люками, освещавшими все вокруг солнечными лучами. По обе стороны от входа стояло несколько больших машин, за которыми находились огромные бочки из нержавеющей стали.
Грейсон подошел к ближайшей машине.
— Это сортировочная лента, куда попадает виноград, когда его только собирают. Его сортируют вручную, чтобы удалить все нежелательные плоды, все листья, — он прошел вдоль огромного оборудования, мимо конвейерных лент и, наконец, указал на то, что выглядело как небольшой эскалатор. — Это дестеммер (это устройство, используемое для удаления плодоножек). Стебли выходят вон там, — он указал на металлическую емкость, — и возвращаются в почву виноградника, — он двинулся вперед, и я последовала за ним. — Это второй сортировочный стол, — объяснил он, указывая на другой стол, за которым могли стоять по меньшей мере восемь человек. — Он перемещает ягоды мимо рабочих, и они вручную отбирают все последние части плодоножек или нежелательные плоды, — он бросил на меня взгляд, полный обаяния и с ноткой насмешки. — Здесь, на винограднике Хоторна, мы считаем, что качество вина зависит от качества ягод. Мы тратим много времени на то, чтобы плоды были отсортированы с заботой и усердием.
Я улыбнулась ему, приподняв одну бровь.
— Не сомневаюсь. Сколько человек работало на винограднике Хоторна, когда он был в полном рабочем состоянии?
— Сто семьдесят пять.
А у Грейсона было шесть работников: только один на полный рабочий день, трое на неполный — один из которых был умственно отсталым — и двое, которые были старыми и скорее членами семьи, чем сотрудниками. Если раньше я не понимала, насколько ему тяжело, то теперь поняла.
Он показал мне ферментаторы (специализированная емкость, предназначенная для сбраживания и ферментативных процессов при производстве вина) из нержавеющей стали, а затем провел меня во вторую большую комнату, где стояло похожее оборудование.
