сделали с другой женщиной, вызывает у меня желание вонзить топор войны тебе в грудь и поджечь тебя.
Через мгновение он говорит: —Это слишком длинно для стоп-слова. Трудно запомнить в пылу момента.
Я слышу смех в его тоне, ублюдок.
—Ты знаешь, что я имею в виду.
—Да, слышу, — бормочет он, сжимая меня. —Ты ревнуешь.
—Пфф.
— Отрицай это сколько хочешь, но я ничего не упоминал о своем прошлом. Я просто предположил, что нам нужно поговорить о том, чем мы занимаемся вместе, а потом вдруг ты стал угрожать мне смертью.
Смущенная тем, что он прав, я прячу лицо в изгибе его шеи. Когда он нежно целует мою шею, я шепчу: — Прости.
—Не извиняйся. Я точно знаю, что ты чувствуешь.
—Ты знаешь?
—Почему бы тебе снова не упомянуть о своем белокуром телохранителе и не посмотреть, как я к этому отнесусь?
Это снижает мое раздражение до приемлемой степени. Я прижимаюсь к нему ближе, закрывая глаза. — Нет, спасибо. Но мы можем поговорить о том, что произошло за ужином?
Он оставляет нежные поцелуи на моем горле и вдоль ключицы. — Случилось то, что ты дерзила королю Братвы, и он полюбил тебя за это.
—Ты уверен, что он не передумает позже?
—Я уверен. На этого человека никто не смел даже повышать голос в течение двадцати лет. Он нашел твою гневную речь очень занимательной.
—Хотя я не могу понять, почему он так разозлился на тебя.
Он делает паузу, целуя меня, чтобы задумчиво произнести: — Я тоже.
—Вам запрещено похищать людей?
Он усмехается. Я расцениваю это как "нет".
—О чем вы, ребята, говорили по-русски?
—В основном о бизнесе.
—Он рассказал тебе, как узнал обо мне?
—Нет. Я спросил, тот ли это человек, к которому он отправил меня в Нью-Йорк, чтобы помочь найти Деклана, но он сказал, что нет. Сказал, что это был покойник, его старый друг, который знал всех и вся.
—Мертвый мужчина? Много ли времени он проводит у спиритической доски, разговаривая с духами?
—Я тоже этого не понял, но Пахан сказал, что хочет представить меня ему. Его голос понижается. — Теперь, когда он встретил тебя.
—Я? Какое отношение я имею к чему-либо?
—Я не знаю.
—Все это очень странно.
—Да. Особенно та часть, где он сказал мне взять отпуск.
Я поднимаю голову и смотрю на него. — Отпуск?
— Месяц отпуска, — отвечает он, кивая.
—Он когда-нибудь раньше давал тебе отпуск?
—Никогда.
—Тебе не кажется это странным?
—Кажется.
—И что ты собираешься с этим делать?
Он улыбается. — Возьму месячный отпуск.
Меня охватывает опасный трепет, как будто я стою на краю опасно высокого утеса и смотрю вниз. Стараясь выглядеть беспечной, я спрашиваю: — Куда ты поедешь?
Его улыбка снисходительна. — Посмотри на себя, пытающуюся вести себя невинно. Ты точно знаешь, куда я поеду. Он запечатлевает на моих губах нежнейший из поцелуев. — И с кем.
—В хижину, — шепчу я, целуя его в ответ. —Со мной.
Перекатываясь на меня, он захватывает мой рот в глубоком, горячем поцелуе, при этом обхватывая рукой мое горло. — Да, с тобой, говорит он хриплым голосом. — Моя маленькая болтливая пленнца.
Я обнимаю его за спину, дрожа от удовольствия от ощущения его большого, сильного тела рядом со своим. — Твою мятую серую салфетку кто-то слишком долго оставлял в кармане.
—Мой упрямый боец.
—Твоя бездомная мышь-олень с крошечными, похожими на клыки бивнями.
—Мой мир.
Это сказано шепотом, когда он смотрит глубоко в мои глаза с выражением обожания.
Я сглатываю, мое сердце бьется быстрее. — Могу я теперь кое-что сказать?
—Нет.
—Хотя это очень комплиментарно. Тебе понравится.
—Я уже знаю, детка. Я вижу это в твоих глазах.
—О. Хорошо. Значит, это чувство взаимно?
—Черт возьми, женщина. Заткнись.
Он снова целует меня, давая мне для этого очень вескую причину.
Утром мы возвращаемся в хижину в лесу.
По дороге из аэропорта по изрытой колеями грунтовой дороге я набираюсь смелости и спрашиваю Мала о Пауке. Я надеюсь, что, поскольку мы не в постели, он не разозлится так сильно.
Я ошибаюсь.
Как только я упоминаю его имя, он замирает.
—Он жив.
—Он собирается оставаться таким?
—Нет, если ты продолжишь спрашивать меня о нем.
—Я спрашиваю только потому, что ты мне ничего не рассказываешь. Последнее, что я слышала, это то, что ты накачал его наркотиками и велел покинуть страну, но он этого не сделал.
Он долго молчит. Я не уверена, что он когда-нибудь ответит мне, но потом он это делает, сжав челюсти и глядя прямо в лобовое стекло, пока ведет машину.
—Он все еще в Москве. Вынюхивает все вокруг, как собака.
—Что ты планируешь с ним делать?
—Ничего.
Я изучаю его профиль, но не могу понять, о чем он думает. Это все равно что смотреть на кирпичную стену.
Если бы кирпичная стена хотела что-то разбить, то да.
—Мне жаль, что этот разговор выводит тебя из себя, но я должна быть уверена, что с ним все будет в порядке.
Медленно, четко выговаривая слова, он отвечает: — Почему это так важно для тебя?
— Мал, посмотри на меня.
Вместо этого он сжимает челюсти.
—Да ладно. Всего на секунду.
Он делает преувеличенный вдох, выдыхает, затем смотрит в мою сторону.
Как только наши взгляды встречаются, я тихо говорю: — У меня нет к нему чувств. Никогда не было. Я обещаю тебе. Но он мне нравился, и он был действительно добр ко мне. Я не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое. Понятно?
Он задерживает мой взгляд еще на мгновение, затем снова смотрит в лобовое стекло.
Некоторое время мы едем в тишине. Я позволяю ему обдумать это в голове, не приставая к нему, и, наконец, вознаграждена, когда он неохотно говорит: — Я уже дал понять, что он вне досягаемости. Никто не должен его трогать. Если с ним случится что-то плохое, это будет не наших рук дело.
С облегчением я перебираюсь через сиденье и ныряю под его руку. Прижимаясь к нему, я целую его в щеку и шепчу: — Спасибо, милый.
Он яростно заявляет: — Я ненавижу этого ирландского ублюдка.
—Я знаю.
—Ты тоже должна. Он выстрелил тебя!
—Это был несчастный случай. Я уверена, что он чувствует себя ужасно.
Его ответ — недовольное рычание. Я снова целую его в щеку, и он теснее прижимает меня к себе.
Я решаю оставить свои вопросы о будущем Деклана на потом. В глубине души я все равно уже знаю ответы.
Если бы Мал собирался убить Деклана, он бы уже это сделал.
Мы подходим к домику как раз в тот момент,
