И вот, нечто соответственное можно различить в риторических повторениях. Они могут служить развертыванию «сюжета», продвижению изложения, развитию и градации доводов, словом — поступательному или «повествовательному» движению ораторской речи. Они тоже создают своего рода «запруду», вызывая и усиливая напряжение ожидания, так как «развязка», разъяснение, вывод, к которому клонит оратор, а с ним и точка опоры, несущая главный вес речи, переносится вперед. Подобное явление в построении фразы и периода достигается и другими приемами, с той же целью перенесения главного веса к концу. От этих поступательных повторений можно отличать другие, которые, напротив, останавливают движение, не нагнетая напора его, а обращая его как бы внутрь себя, образуя своего рода неподвижный «водоворот», воронка которого, говоря фигурально, засасывает и поглощает все внимание. Закрывая горизонт, они замыкают поле зрения, снимая таким образом момент движения. Именно такого рода повторения преобладают и характерны для речи Ленина, как это можно было видеть на приведенных примерах. Как я указывал в анализе этих примеров, это предпочтение Лениным такого рода повторений связано с самым существом его речи. Он обращается не к чувству и не к воображению, а к воле и решимости. Его речь не развертывает панораму для пассивного созерцания, не служит гидом, ведущим равнодушного туриста; она борется со слушателем, вынуждая его к активному решению, и для этого припирает его к стене. «Ни с места. Руки вверх. Сдавайся». — Вот характер ленинской речи. Она не допускает выбора. Мне кажется, что в этом и состоит специфическая сущность ораторской, в частности — политической речи.
II
Сравнение — прием чрезвычайно разнообразный. Оно может служить мгновению и ограничиваться чуть ли не одним словом, подчеркивая его для выразительности, но оно может быть развито в целую фразу, даже период или в самостоятельную композицию еще более значительного объема. При этом оно может быть вводным элементом, служить только иллюстрирующим приложением, пояснительным примером к основному значению, посредством которого оно вводится и которому оно служит, но оно может быть и непосредственным заместителем подобного основного момента и даже прямым его выражением. С другой стороны, оно может быть простым сопоставлением синонимического характера, подобно перифразе, либо метафорическим, т. е. соединенным с переменой значения в самом слове или выражении. Далее, оно может быть развито в иллюстрирующий пример — картину, портрет, сцену, или служить общим и постоянным фоном для возвращающихся к нему отдельных метафор, сопоставлений, намеков и перифраз, или проходить насквозь выдержанной параллельно, исполняя определенную композиционную функцию. Наконец, оно может быть чрезвычайно различно по своему характеру, построению, словесным средствам и назначению.
Сравнение, как акт мысли, по аналогии — слишком общий неопределенный момент, и как таковой не может служить целям поэтики, основания которой должны лежать исключительно в самом словесном материале. Аналогия лежит и в основе метафоры и уподобления, намека и синонима и примера и т. д. Поэтому нужно найти иной подход к пониманию словесных явлений, обнимаемых этим названием. Прежде всего, наличие сравнительных частиц и связок, подчеркивающих сравнение и уподобление, «как», «подобно», «словно», «будто», «чем» и проч., еще не обязательный признак и не делает еще сравнения. Между выражениями «слезы полились, как град» и «слезы полились градом» нет разницы в приеме и нельзя одно называть сравнением, а другое метафорой.
С другой стороны, такую же роль может играть и ряд других слов и выражений, например, «казаться», «быть похожим», «равняться», «можно сказать», «в своем роде», «почти», «совсем», «настоящий» и множество других. «Он совсем гигант», «он настоящий зверь», «он почти ангел», «он какой-то дикарь», «он своего рода комета», и т. д., — все это примеры сравнения, которые по существу не меняются от ощущения связки, например, в сравнении — «он — наше знамя». Все это примеры сравнения уподобляющего в порядке отождествления. Им соответствуют сравнения отрицательные: «это не фунт изюму», «то не белая лебедушка выплывала» и т. п. От них отличаются сравнения количественного порядка: «кровь горше воды», «выше облака ходячего», «дальше, чем глаз видит», «яснее ясного», «краше в гроб кладут». Во всех этих случаях имеется два сравниваемых элемента, в том или ином сопоставлении которых и состоит сравнение. Мы будем называть его простым. Они чрезвычайно часто встречаются у Ленина.
32. «(Ждать) это значит сдавать русскую революцию на слом».
33. «Если запросить немцев (о мирных условиях), то это будет бумажка».
34. «В России начать революцию было легко, это значило поднять перышко».
35. «Это надо уметь взять, как факт».
36. «Это то же самое, как противополагать пуды аршинам».
37. «Как связанные люди, звали они»…
38. «(Чиновничество) из „местечек“ превращается в рабочих особого „рода оружия“.
39. „Что будет пустяковейнейшей вещью“.
40. „Это — тоже проповедь, но эта проповедь действием… наш декрет есть призыв, но не призыв в прежнем духе… нет, это призыв к массам, призыв их… Декреты, это — инструкции зовущие к массовому практическому делу“.
Этих примеров довольно, чтобы показать чрезвычайную трезвость и осторожность Ленина в его сравнениях. Они у него обычно даны в порядке приравнения или отождествления и потому редко имеют наиболее употребительные связи — „как“, „будто“, „словно“, „подобно“. Они обычно переводят на более конкретное и наглядное, часто повторяя основное содержание в более выпуклой, выразительной форме, иногда прибегая к метафоре. В большинстве случаев они прозаичны и сопоставляют факты, но иногда выражены в порядке противопоставления почти парадоксального, напр.: „свободный военный союз маленькой Польши с огромной Россией есть на деле полное военное порабощение Польши Россией“. Эти сравнения охотно пользуются пословицами и вообще выражениями, ставшими ходячими, при чем для ленинской речи характерны именно обычность и употребительность таких выражений. Кстати, нельзя не отметить, что иногда подобное употребление цитат у Ленина применяется неверно, т. к. основано на забвении оригинального смысла. Так, „отмерить, точно аршином“ „по Иловайскому“ (тактика большевизма, стр. 22) неясно потому, что в этой связи „Иловайский представляется учебником арифметики, тогда как это известный своей рутиной учебник истории“. Или „они апеллируют к чувству, забывая, что у людей сжимались руки в кулаки и кровавые мальчики были перед глазами“. (Речь 7/3–18 г. на съезде Р. К. П.) Употребление этой цитаты делает картину неясной, так как у Пушкина эти слова описывают угрызение совести Годунова-убийцы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
