В тот день мы долго говорили с ребятами о кознях «старой знакомой». Оказывается, дублеру Комарова тоже крепко досталось от барокамеры. А он особенно переживал — речь шла о его дальнейшей судьбе. Сорвешься — прощай, космос…
— Вот мы и пришли, — Андриян остановился перед скалой и кивнул на вершину: — Взберемся?
— А зачем?
Он рассмеялся:
— Там доскажу вторую историю.
Но рассказал он ее по пути. Оказывается, этот утес знаком Андрияну с детства. Его, собственно, поэтому сюда и потянуло. На эту скалу он со своими шоршельскими сверстниками взбирался, чтобы посмотреть, где ночуют громы. Издавна ходила легенда о ночевавших на этой скале громах. И видели их только смелые люди. И только ночью. Полыхал огонь и что-то грохотало. Однажды ребята взобрались туда ночью и видели, как рядом тучи метали стрелы. Прошло двадцать лет, а в памяти все осталось до мельчайших подробностей.
Раньше скала была почти недоступной, но сейчас кто-то высек на ней ступени. Я хорошо понял настроение Андрияна, когда мы наконец поднялись на утес. Он говорил о своих сверстниках. Вроде недавно шоршельские ветрогоны, как их называли в селе, забирались на эту скалу. И вот разлетелись кто куда. Наверное, так и хотелось сейчас Андрияну крикнуть: где же вы, ребята?! Но утес молчал.
До самого вечера пробыли мы на скале. Уже из низин потянуло сквознячком, а над заречьем загалдели собравшиеся на ночлег грачи. Начало темнеть. Из-за леса выплыла стая туч. На ладонь упало несколько капель дождя. Пока не разразился ливень и окончательно не стемнело, решили спускаться к реке. И вдруг увидели поднимавшуюся нам навстречу целую гурьбу пацанов. Ползший впереди всех рыжеголовый мальчуган крикнул по-свойски:
— Дайте руку, товарищ капитан!
Николаев подал, втащил парнишку на скалу.
— Куда это собрался? Сейчас дождь пойдет, да и темнеет уже…
— А мы специально грозы ждали, — показал пацан в улыбке щербатый рот: — Хотим увидеть, где ночует гром.
Мы рассмеялись. А хлопец уже торопил застрявших на полпути дружков:
— Давайте быстрее. Тут все свои.
И вот мы, «все свои», уселись на скале, свесили ноги, под которыми уже ходуном ходила взбаламученная понизовым ветром Волга. Надвигалась гроза. Надо было уходить. Но мы не удержались от соблазна побыть вместе с «громоискателями» на скале. Хлынул дождь. Ребята сгрудились вокруг нас, как цыплята. Андриян прихватил с собой плащ-накидку и, как мог, прикрыл малышей. Затаив дыхание, мы ждали громового раската. И он ахнул. Да так, что все чуть со скалы не слетели. Но нас поразило то, что ребята не испугались. Едва утих гул, рыжеголовый деловито осведомился:
— Это и есть тот гром, что тут ночует?
— Да, он, — подтвердил Андриян.
— А почему его не видно? — поинтересовался второй, худой и черный, как галчонок.
Николаев попытался объяснить популярнее, как мог, что такое гром и молния. Но ребята на него посмотрели недоверчиво. Рыжеголовый заверил своих дружков:
— Когда-нибудь еще придем сюда, обязательно увидим гром.
Уже было совсем темно, когда шумная ватага покидала скалу. Нам пришлось сопроводить вниз каждого «громоискателя».
Распрощались. Подавая Андрияну сухую, как лапка птенца, руку, щербатый неожиданно высказал предположение:
— А может, в космосе гром ночует, а мы тут его ищем?
ЗАРЯ ЗАЖИГАЕТ ЗАРЮ…
Пахнут ли ветры? Бывают ли они белыми, голубыми, алыми, зелеными? Можно ли их видеть, пить, чувствовать? На все это дашь верный ответ, если хоть раз расстанешься с Землей. Пусть пока не по-настоящему, а мысленно, но непременно слившись с космическим кораблем.
Он сейчас стоит в зале. Открываю дверь и не в силах сдержать волнение. Довелось мне подниматься в стратосферу, опускаться на подводной лодке в глубины океана, но никогда не испытывал того, что захлестнуло душу сейчас. Передо мной звездолет. Настоящий. Тот, чьи иллюминаторы уже повидали черное, второе небо. Летал на нем Павел Попович.
Подхожу ближе. Провожу ладонью по обшивке. Отдается тугой, едва уловимый звук. Силюсь представить, как стоящий передо мной корабль выносил своего мужественного капитана в шестой океан, как бороздил леденящую высь и как, таранив тепловой барьер, возвращался в лоно родной планеты. Сознание обжигает: вот оно, детище Человека, достигшее, считай, трехсоткилометровой высоты, осилившее дорогу почти в два миллиона километров, одолевшее многотысячеградусное пламя. И не бесчувственной, немой машиной оно видится мне, а живым, понимающим существом. Закроешь глаза, и кажется, будто, давно вернувшись из космоса, оно до сих пор никак не утихомирится, все еще тяжко дышит после трудной, неблизкой дороги.
Руководитель тренировок, высокий, худощавый подполковник, которого и коллеги и летчики-космонавты называют уважительно Иваном Петровичем, приглашает к кораблю.
Пробую кресло. Мягкое, удобное, слегка откинутое назад. Иван Петрович нажимает на рычаг подтяжки привязных ремней и объясняет, как широкие лямки должны стягивать плечи.
Оглядываю космическое жилище. Все вокруг бело от снеговой чистоты эластика, обтянутого целлофаном. Остальное напоминает кабину самолета. Такое впечатление, видимо, создает обилие приборов. И читаются они, как на самолете, — слева направо. Да, есть какая-то схожесть с самолетной кабиной. И все же это не то. Не то! Есть тут что-то именно корабельное. Простором неведомых далей, фантастической романтикой дышит командирская каюта. Собственно, это и каюта, и боевая рубка, и штурманский отсек, и сам ходовой мостик. И все профессии этой боевой единицы космической эскадры воплощены в одном человеке: он и командир, и штурман-навигатор, и рулевой, и впередсмотрящий.
Надеваю скафандр. Легкий, удобный.
Знакомлюсь с вместилищем многих служб. Слева на черном щитке — средоточие включателей, дающих жизнь всем системам и приборам. Ты сам хозяин этой мудрой и сильной энергии. Одно движение руки — и мощная установка ожила, получив питание. Щелкнул тумблером — зарделись два огненных слова на световом табло, предупреждающем, что система находится в таком-то состоянии.
Вверху — приборная доска. Прямо на тебя смотрит голубыми глазами океанов твоя родная планета. Если я отправлюсь в «полет», глобус будет заботливо отмечать мой звездный путь.
— Ну что ж, начнем подготовку к «старту», — негромким, глуховатым голосом говорит Иван Петрович и терпеливо объясняет последовательность всех операций — от посадки в корабль до возвращения на Землю. Идут запросы, команды, доклады. С трудом усваиваю непривычные словосочетания, точнейшие показания приборов. И вот уже слышится не тихий, поясняющий голос, а командирский, повелевающий:
— «Тополь»! «Тополь»! Я «Весна». Как меня слышите? Доложите о посадке в корабль!
Воскресив в памяти ранее рассказанное, отвечаю быстро, но, видимо, не столь точно, и мой наставник требует повторного доклада. Теперь вроде получается как надо:
— Я «Тополь». Слышу вас хорошо. Посадку в корабль произвел. Все в порядке. Разрешите приступить к проверке оборудования?
Не без консультации идет проверка радиосвязи, вентиляции, пультов управления. Все тумблеры ставятся в «нулевое» положение, и будто с ходу подбирается ключик к тайне всех систем и приборов: теперь видна полнейшая картина их состояния.
Проверка идет опять-таки по летному закону — слева направо. Невольно думаю о том, как пригодились космонавтам их летные навыки, утвердившееся годами умение читать все приборы, не распыляя внимания. Иван Петрович с удовлетворением отмечает, что его подопечные достигли такой натренированности, что, не глядя на многочисленные тумблеры, могут их включать безошибочно. Конечно, это не сразу пришло. Иным далось с трудом. Но теперь люди ориентируются в корабле, как в своем доме.
Приятен микроклимат. Я его устанавливаю по своему усмотрению. Всем телом ощущаю, как по скафандру течет слегка щекочущий поток воздуха.
Подготовка к «старту» между тем продолжается. Проверяется приборная доска, система «Взор», ручка управления, контейнер с продуктами, ассенизационное устройство, магнитофон, освещение кабины, системы жизнеобеспечения… Теперь мой долг доложить:
— «Весна»! «Весна»! Я «Тополь». Проверку оборудования и систем закончил. Все в порядке. Давление в кабине… Влажность… Температура…
Объявляется тридцатиминутная готовность. К этой команде Иван Петрович, видимо, давно привык. Его голос не раз повторял заветные два слова, и произносить их он научился с деловым спокойствием.
…Очередная, более короткая готовность. Мне надлежит надеть перчатки, опустить забрало гермошлема. Раздается грохот. Включены имитаторы ракетных двигателей.
«Полет» начался!
