А перед Волковым сидел серый убийца с мертвыми, ничего не выражающими глазами и терпеливо ждал вопросов.
— Спрашивать у вас паспортные данные, я так понимаю, бессмысленно?
— К чему формальности? — Оружейник едва заметно пожал плечами. — Мы ведь беседуем не для протокола.
— С чего вы взяли?
— Разве я арестован?
— Это можно исправить.
Замешательство прошло, и Очкарик решил как можно быстрее вернуть потерянные позиции. Старику удался психологический удар, пора продемонстрировать твердость.
— За что же вы хотите меня арестовать?
— За убийство Арифа Гусейна.
— Уважаемый Федор Александрович, — благодушно протянул Оружейник, — мы оба знаем, что Арифа Гусейна убил Ильгар Гамбар. Семейное дело, так сказать. Молодая кровь вскипела и все такое прочее.
Серафим подтвердил слова хозяина негромким, но тяжелым звуком. То ли проскулил, то ли зевнул. Что именно сделал песик, осталось невыясненным, но презрительные нотки прозвучали весьма отчетливо.
— Ильгар совершил убийство вашим оружием, — сказал Очкарик.
Волков не давил, не напирал — не время, но фразу произнес уверенно и твердо.
— Что требуется доказать.
— А если докажу?
— Каким же это образом? — удивился старик. — Федор Александрович, мы с вами прекрасно понимаем, что знать правду и доказать ее — далеко не одно и то же. Кто поверит рассказам глупого юнца, указывающего пальцем на уважаемого человека? Тем более что и указывать будет не на кого, я, знаете ли, в тюрьму не собираюсь.
— Есть люди, которым не требуются доказательства, Они мне поверят.
— Знаю, — усмехнулся Оружейник. — Но захотите ли вы сказать им «Фас!»? Вот в чем вопрос.
Старик говорил негромко, однако была в его голосе непоколебимая вера в произносимые слова. Он полностью контролирует ситуацию. Он, серый убийца с внешностью обветшалого гаера. У него есть козырь, бьющий все карты Волкова, и Очкарику захотелось увидеть эту карту.
— К чему наша встреча?
— Чтобы удовлетворить ваше любопытство.
— Монетки вы оставили специально?
— У вас должен был появиться след.
«Чеканщик? Его рассказы о монетах на все случаи жизни? Это след? Эту историю я должен был услышать?»
Как относиться к истории Карпова, Волков не знал до сих пор. С одной стороны, любой коллекционер в какой-то мере сумасшедший, склонный видеть в своем занятии мистическое начало. Тем более коллекционер потомственный. Но и в то, что Сан Саныч — банальный фальшивомонетчик, Очкарику не верилось. Преступников, даже если они хорошие актеры, Волков видел насквозь, чуял, подобно хорошему псу. Он мог ошибиться в другую сторону, начать подозревать честного человека, но наоборот — никогда. Карпов не уголовник, а его история… его история…
Его сумасшедшая история…
Но пора возвращаться к разговору. Очкарик мрачно посмотрел на старика:
— Играли со мной в поддавки?
Не очень-то приятно чувствовать себя бараном, которого ведут на веревочке, но что делать, в этой партии карты сдавал Оружейник, а он оказался опытным шулером.
— Вы должны были кое-что узнать, Федор Александрович, но не на словах, нет… — Оружейник пошевелил пальцами, подбирая нужное выражение. — Вы должны были расследовать, дойти своим умом, обдумать и принять, понимаете? Или не принять. Но вы сами. Никто, кроме вас. В идеале все должно было случиться само собой, вы ведь искусник, рано или поздно докопались бы, но… время дорого, вот и пришлось помочь вам заглянуть за кулисы.
«Искусник?»
Искусник — искусство. Вспомнились слова эксперта, прозвучавшие после осмотра ловушки в туалете: «Совершенство. Настоящее искусство». А план устранения Гусейна? А убийство сенатора?
Искусник.
Убийца, который наперед ЗНАЕТ, где человека поджидает смерть. Нумизмат, монетами которого можно расплатиться за что угодно. Старик прав: если бы Федору просто рассказали о чем-нибудь подобном, он бы лишь посмеялся. Но теперь…
— Я должен был показать вам то, что скрывается над вершиной.
— Бабушка, бабушка, не ходи сегодня в магазин!
Маленький мальчик вцепился в пальто старушки. Вцепился крепко, не оторвать. На глазах слезы.
— Но как я могу, Мишенька, — удивилась женщина. — Нужно хлеб купить.
— Останься, бабушка, пожалуйста! Сходишь после обеда!
— После обеда мы будем варить варенье, разве ты не помнишь? Мы обещали маме.
— Бабушка, пожалуйста! — Мальчик не находил нужных слов, не знал, что сказать, как выразить то, что он видел. — Бабушка, останься, мне страшно одному!
А слова «смерть» он еще не знал.
— Тебе уже четыре года, — строго сказана старушка. — Я вернусь через двадцать минут.
— Бабушка!!!
Дверь захлопнулась, больно ударив по барабанным перепонкам, звякнул закрывшийся замок, на лестничной клетке послышались шаги, а мальчик все стоял в коридоре и плакал:
— Бабушка, бабушка, не ходи…
Он два часа просидел в квартире один, до тех пор, пока не примчалась с работы заплаканная мама. Он не знал, что отец в морге, опознает сбитую машиной старушку, подписывает бумаги, угрюмо вздыхает. Он ничего не знал, кроме того, что бабушка больше не вернется. Никогда не вернется…
Легко ли видеть идущих по лезвию людей? Знать, когда, в какой момент смерть подойдет к ним на расстояние вытянутой руки, опалит своим дыханием, прикоснется… В первые годы жизни дар не был постоянным, контуры грядущего проступали изредка, неясно. Иногда он сам не мог понять, почему внезапно начинает видеть то, чего нет на самом деле, иногда пугался, иногда видения спасали ему жизнь…
— Мишка, прикрой, я за тот камень!
— Сиди, — процедил он, не отрывая взгляд от прицела. — Я скажу когда.
— Накроют!
— Сиди, б…! Опасно!
Не послушал, бросился вперед, и действительно накрыло. Но минометчики у противника аховые, промахнулись метров на тридцать, хотя точно знали, за какими камнями укрылись разведчики. Выскочившего сержанта — в клочья, на Мишке — ни царапины.
Легко ли осознать, что ты не можешь никого спасти? Что на твои слова не обращают внимания, словно какая-то сила заставляет людей действовать наперекор? Легко ли принять, что смерть лупит очередями, а ты стоишь и смотришь. И хуже того: ты понимаешь, что ХОЧЕШЬ помочь старухе с косой. Что, только убивая, ты чувствуешь вкус жизни? Убивая, наполняешь до краев свою чашу…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
