девушка снова сделала шаг, то начала бормотать себе что-то другое. Ее глаза покраснели, как и кончик носа, голос дрожал, но лепетала она что-то на совершенно другие темы, в которых вовсе не слышалось печали. Чэн Юй говорила то о каллиграфии и картинах в покоях Чжу Цзиня, то о кухонных подвигах Ли Сян, то о цветении Яо Хуана, то о лекарственном садике Ли Мучжоу.
Но она говорила недолго. Когда северный ветер погасил фонари на улице, княжна присела на корточки, обхватив колени руками. Лянь Сун попытался подойти ближе и услышал ее тихий плач:
– Я не хочу вспоминать… всех, кто покинул меня: отца, маму, Цин Лин… Я не хочу вспоминать их, пожалуйста, не заставляй меня вспоминать, умоляю, не заставляй меня вспоминать…
В ее голосе слышались отчаяние, давно подавляемое одиночество и боль.
Лянь Сун никогда не думал, что голос Чэн Юй может так звучать. Он помнил только ее простоту и наивность. Княжна радовалась по пустякам и унывала по ним же. Хотя ей давно минуло шестнадцать, она казалась вечным ребенком, который никогда не повзрослеет и не поймет бед этого мира.
Страдания смертных сводились к восьми страданиям бытия: рождению, старости, болезни, смерти, встрече с ненавистным, разлуке с любимым, недостижимости желаемого и страданиям, возникающим из деятельности скандх[95]. Третий принц, рожденный богом, никогда не испытывал страданий смертных. Умный от природы, он давно понял, почему терзаются люди, но не мог им сопереживать.
Оттого сегодняшней ночью, даже увидев, как Чэн Юй рыдает в кошмаре, и узнав, что в глубине ее души тоже заперта боль, он не счел это чем-то серьезным. Лянь Сун был просветленным небесным богом и, глядя на заблуждения смертной, не мог не подумать о том, что они попросту не стоят упоминания.
Ибо все страдания мира пусты.
Взгляд Лянь Суна остановился на Чэн Юй. Он наблюдал, как в этой снежной ночи она в одиночестве опустилась на землю, раздираемая заблуждениями изнутри. Девушка была словно маленький хрупкий цветок магнолии, терзаемый холодным ветром и оттого вынужденный закрыть все лепестки, но все равно неспособный остановить свирепый буран. Третий принц понимал, что страдания Чэн Юй, какими бы они ни были, на самом деле ничем не отличались от страданий цветка, который не может выстоять против ветра.
Но в этот момент ее страдания не казались ему смешными или незначительными.
Лянь Сун видел, как слезы катились по ее щекам и падали на землю. Чэн Юй плакала так горько, но эти слезы, казалось, не впитывались в землю, а падали прямо в его сердце. Мужчина не мог понять, пусты они для него или нет. Ее слезы были такими настоящими, и, когда они проникали в его сердце, он чувствовал тепло. Он никогда не испытывал ничего подобного.
Третий принц замер на мгновение, но в конце концов протянул руку.
В тот момент, когда он это сделал, ночь внезапно растворилась. Заснеженная пустыня, осенние красные клены, летние зеленые деревья и весенняя трава промелькнули перед ним. Пройдя через четыре времени года ее сердца, Лянь Сун наконец вернулся в летнюю ночь их действительности.
И в этой ночи Чэн Юй все еще послушно лежала в его объятиях, а ее левая рука оставалась в его ладони, мягкая и белая. Он словно держал в дождь белый пион – повлажневший и неизмеримо прекрасный, и вместе с тем такой хрупкий.
Великий генерал отпустил ее, но Чэн Юй вдруг переплела их пальцы. Она подняла голову и рассеянно посмотрела на него. Ее пальцы, что оплели его, напоминали глицинию, обвивающую сосну, – жест полного доверия. Лянь Сун, конечно, знал, что она просто цепляется за него, что девушка напугана, но не мог удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ее волосам, черным, как вороново крыло. Когда она снова попыталась пошевелиться, третий принц мягко притянул ее к себе.
– Не бойся, – он погладил ее по волосам, – ветер утих, все в порядке.
Ветер действительно стих, фонари по обеим сторонам улицы мерцали, и люди снова заполнили улицу. Чэн Юй прислонилась к его плечу, ее правая рука лежала на его груди. Чуть левее середины – там, где находится сердце. Она удивленно подняла голову и с некоторым недоумением пробормотала:
– Братец Лянь, твое сердце бьется так быстро.
Мужчина почти сразу отступил на шаг, и ее рука повисла в воздухе. Княжна пошатнулась, с недоумением глядя на свои пальцы, а затем на него.
– Братец Лянь, что с тобой?
– Ничего, – быстро ответил он.
– Не может быть… – Она не поверила. – Ведь оно бьется очень быстро.
Внезапно из ближайшего переулка раздался громкий хлопок, и в небо взмыл разноцветный фейерверк. Чэн Юй повернулась в ту сторону, но, больше обеспокоенная состоянием братца Ляня, посмотрела лишь мельком, прежде чем снова перевести взгляд на него. Однако третий принц уже отвернулся. С этого угла она не видела его лица, а только слышала его спокойный голос:
– Тебе нравится смотреть на фейерверки, давай подойдем поближе.
С этими словами генерал быстро направился к входу в переулок.
Чэн Юй побежала за ним, волнуясь:
– Нет, братец Лянь, не меняй тему! У тебя так быстро бьется сердце, ты не заболел?
Наставник государства и княжич Цзи шли позади Лянь Суна и Чэн Юй на некотором расстоянии. Так как их разделяла шумная толпа, они не слышали, о чем говорят двое впереди. По дороге Су Цзи уже понял, что между Лянь Суном и молодой княжной определенно есть что-то особенное, но пока не стал углубляться в размышления.
Когда поднялся ветер, они остановились у старой ивы, так как впереди толпилось слишком много людей.
Княжич Цзи, усевшись на дереве, откуда-то достал вино и теперь пил его глоток за глотком.
Выхлебав половину кувшина, он внезапно спросил наставника государства:
– Разве великому генералу не нравится А-Юй?
Су Цзи молчал некоторое время, затем спросил:
– Вы хотите обсудить со мной сердечные дела?
Цзи Минфэн промолчал, что можно было расценить как согласие.
Наставник государства привык относиться к жизни со здоровой долей недоверия. В последних широко разошедшихся книжонках все наставники государства либо вредили стране и причиняли зло народу, либо вступали в сговор с супругами императора, чтобы убить, собственно, императора, либо с отцом этой самой супруги, чтобы убить, кто бы мог подумать, императора. В общем, важными делами были заняты эти господа. Ни один уважающий себя наставник государства не стал бы давать советы по любовным делам. Даже супруге императора.
Су Цзи ничего не ответил княжичу, отказавшись обсуждать эту тему.
Цзи Минфэн продолжал пить
