быть, решила Миу, у желтого есть заначка с чем-то очень вкусным. Может быть, он утащил с кухни целого омара – и припрятал в кустах, чтобы угостить ее. Наивный… Ну что же, поесть мы поедим. И даже дадим пару раз понюхать. Но серьезных обязательств брать не будем. А потом придет Мельхиор.
Шредингер сам должен был понимать, чем рискует – альфа-кот прибьет его одним ударом лапы. Но это будет проблема Шредингера, а не Миу – так что сейчас вполне можно немного поиграть… Посмотреть, куда зовут ее эти зеленые глаза… Может, там не омар, а пара перепелок. Вчера на кухне были перепелки, и за ночь они как раз очаровательно подтухли…
Шредингер качнул хвостом, поглядел на нее обещающе-влажно – и пошел по дорожке, ведущей в заросли. Миу направилась следом.
По дороге она украдкой, как бы невзначай и не приближаясь, понюхала несколько раз его рыжие тестикулы. Даже не их, а веющий в ее сторону ветер. Они пахли совсем не так, как у Мельхиора или Феликса.
В запахе альфа-котов чувствовалась непреклонная решимость, готовность к бою и борьбе. Там были покрытые шерстью вулканы, в которых плескалась магма бытия, готовая прорасти внутри у Миу побегами новых существований… Запахи Мельхиора и Феликса были разными, но это была разница между двумя ураганами силы, двумя разными «да», сказанными миру и солнцу. А Шредингер…
В нем ощущалось что-то двойственное и позорное. Какое-то двуличие, больше подходящее кошке, чем коту. В запахе его тестикул не было четко артикулированной силы через радость, не было воли к пенетрации и жизни, не было победоносного биологического вектора, сохранившегося всем отборам назло.
То есть все это некоторым образом тоже присутствовало, но смутно и ненадежно. Так – сомнительно и амбивалентно – пахнет мусорное ведро, одновременно обещая протеины и свидетельствуя об их распаде. В общем, запах омеги.
Но при этом в выпирающих назад тестикулах Шредингера скрывалось куда больше возможных веток судьбы, чем у Феликса и Мельхиора. Вот только большая часть этих путей вела в позорную тьму… Или в какое-то незнакомое и непонятное измерение. Даже после двух или трех пронюхов Миу не расшифровала этот запах до конца.
Шредингер дошел до большой круглой поляны среди кустов. Миу никогда не бывала тут прежде. То ли свалка, то ли место, где сжигают мусор: в бутик-пространстве были и такие углы. Если здесь хранилась вкусная еда, то спрятана она была надежно. Или, может быть, вонь кострища просто перебивала ее запах.
Шредингер поднял на Миу свои зеленые сонные глаза и вдруг сказал:
– Ты хочешь познать тайну?
Миу поняла, что произошло невозможное.
Шредингер не мяукал. Он передавал сложный и перпендикулярный всему кошачьему обиходу смысл с помощью странных, но вполне ясных звуков. Миу знала, что он хотел сказать. Она понимала.
А потом она услышала:
– Какую тайну?
И с ужасом догадалась, что произнесла это сама.
Она ответила тем же образом.
Миу стало страшно. Ей показалось, что Шредингер схватил ее за шею и тащит прочь из знакомого милого мира в какую-то выгоревшую бездну. Она знала, что перед ней только что была явлена такая грозная сила, такое могущество, рядом с которым все бахвальство Феликса и Мельхиора не значили ничего вообще. Шредингер открыл тайную дверцу, за которой пряталось нечто великое.
Вот что значили его странный запах и хриплый мяв…
– Какую тайну? – повторила Миу.
– Тайну, – ответил Шредингер, – частью которой являешься ты сама…
– Кто ты такой?
– Я – другая часть тайны, – ответил Шредингер.
– Кто научил тебя говорить?
Миу задала вопрос, и только потом поняла, что знает откуда-то, как называется жуткое, древнее и трижды проклятое умение, явленное Шредингером.
– Я умел это изначально, – ответил Шредингер. – И так же умела ты.
– А остальные?
Шредингер презрительно повел хвостом.
– Не будем разрушать их сон. В нем их единственное счастье. Счастье невинности…
– Почему я не знала, что могу говорить? – спросила Миу.
– Тебя подчинил гипноз Гольденштерна.
– Гипноз Гольденштерна, – воспроизвела Миу дивные могучие звуки, пробуя их на вкус. – Гипноз Гольденштерна…
Она уже слышала это. Определенно слышала, но вот когда? Где? И от кого? Оба слова вместе? Нет, скорее по-отдельности. И в самых разных контекстах.
– Ой, – сказала Миу. – Мне кажется…
– Что?
– Я теперь разговариваю, но не с тобой.
– А с кем? – спросил Шредингер.
– Я как бы обращаюсь внутри себя к кому-то невидимому… А потом перебегаю на место этого невидимого и отвечаю на то, что говорила раньше.
– Ты беседуешь сама с собой, – сказал Шредингер. – Ты раньше делала так все время. И это тоже украл у тебя гипноз Гольденштерна.
– А почему я сейчас все вспомнила? Гипноз кончился?
– Нет, – ответил Шредингер. – Гипноз Гольденштерна не кончается никогда. Но среди нас есть сверхкоты, способные преодолеть его. Когда ты оказываешься рядом с ними и входишь в их ауру, доступное им знание делается на время и твоим тоже.
– Так ты сверхкот? – с восторгом выдохнула Миу.
Шредингер не сказал ни да, ни нет. Только посмотрел на Миу своими зелеными глазами, а потом поднял взгляд в небо.
Перед этим, правда, Миу показалось, что в зрачках Шредингера что-то мелькнуло… Ну, то самое, хорошо понятное, что было в глазах Мельхиора с Феликсом.
Но когда Шредингер поглядел ввысь, он словно сбросил все земное, и Миу почувствовала, что ревнует желтого кота – но не к другой кошечке, а к небесному простору.
Ей захотелось срочно дать Шредингеру понюхать, чтобы тот как можно быстрее забыл о невозможной высоте, которую прозревал. Но она поняла, что высота победит – и это впервые пережитое ею бессилие своих чар перед силой духа было так горько…
Шредингер ворвался в ее душу магическим желтым тигром – и уже причинял ей боль. Феликс с Мельхиором никогда не вызывали подобных чувств. Впрочем, про них теперь смешно было думать.
– Что такое гипноз Гольденштерна? – спросила Миу.
Откуда-то издалека долетел обиженный мяв Феликса, и Шредингер чуть поджал хвост.
– Приходи сюда завтра на рассвете, – сказал он. – Я открою тебе все, что ты способна будешь постичь. Но не вздумай заговорить с другими котами.
– Вот еще, – ответила Миу. – Зачем? Конечно, я приду…
Шредингер кивнул – и исчез в кустах.
Пока Миу шла домой, с ней случилась удивительная трансформация. Сперва ей казалось, что произошло что-то необыкновенное, самое важное в жизни… Но чем дальше она уходила от пустыря с мусорным кострищем, тем труднее было вспомнить, что именно. Ах, ну конечно. Она говорила… Да, она говорила с Шредингером. Она с ним мяу. Она мяу мяу. Мяу мяв мяв.
Сделанные из слов мысли еще мелькали в ее головке – но постепенно замедлялись, тормозили и застывали. Застыв, они делались прозрачными и исчезали без следа.
В начале дороги Миу была этими мыслями сама. В середине пути она стала чувствовать их как
