Читаем без скачивания Чужак в стране чужой - Роберт Хайнлайн

В данном конкретном случае воображению и вообще делать было нечего — зато оно весьма стимулировалось к созданию других, еще более интересных картин.

— Вот, полюбуйтесь, — почти прошипела Джилл. — Ну и что ты на это скажешь?

Джубал пробежал письмо глазами.

— Да, девушка знает, чего она хочет. А что сказал Майк?

— Майк эту гадость не видел.

Джубал еще раз взглянул на снимок.

— В молодости мы говорили про таких — «все на месте». Ну что ж, пол ее, слава богу, сомнений не вызывает, да и высокий жизненный тонус — тоже. Только чего ты мне-то ее показываешь? Я и получше видел.

— Такого случая твои инструкции не предусматривали. Письмо — кошмар, ну а уж картинка — просто омерзительная. Так что, порвать и выкинуть?

— А что было на конверте?

— Ничего, только адрес и обратный адрес.

— И какой же, позвольте вас спросить, это был адрес?

— Чего? Мистеру Валентайну Майклу Смиту, Человеку с…

— Действительно? В таком случае это письмо прислано не тебе.

— Еще бы, какие тут могут быть…

— Слушай, давай-ка разберемся с этим раз и навсегда. Ты Майку не мамаша и не дуэнья. Если он хочет читать всю эту макулатуру — за ради бога, и никто не вправе ему помешать.

— Ну да, он почти все и читает. Но зачем же ему смотреть на такую похабщину? Он же такой невинный!

— Действительно? Не помню, сколько там человек успел он угробить?

Джилл закусила губу и опустила глаза.

— Похабщина! Мерзость! Да ты бы лучше втолковала ему, что наше общество относится к убийствам, ну, скажем, неодобрительно. Иначе, выходя в люди, он будет привлекать к себе слишком много внимания.

— Ну… не думаю, чтобы он так уж рвался «выходить в люди».

— А вот я намерен выпихнуть твоего красавчика из гнезда, как только он чуть-чуть научится трепыхать крылышками. Я не позволю, чтобы он год за годом жил взаперти, словно слабоумное дитятко. Да я и не мог бы этого позволить — Майк переживет меня на много и много лет. Но в чем-то ты права; он действительно невинен. Послушайте, медицинская сестричка, вы видели когда-нибудь Пастеровскую стерильную лабораторию?

— Только читала.

— Самые здоровые в мире животные — только вот они не могут выйти наружу, сразу заболеют и сдохнут. Пойми, девочка, Майк должен познакомиться с такой вот и какой угодно еще похабщиной, только тогда он приобретет иммунитет. За хвост человека не удержишь — когда-нибудь он встретит эту девицу или ее духовных, с позволения сказать, сестричек, а имя им — легион. Кой хрен, такая знаменитость, да еще с такой внешностью — он может только и делать, что скакать из кровати в кровать. Как было уже замечено, за хвост ты Майка не удержишь. И я не удержу — тут во всем его воля. Более того, я бы и не захотел его удерживать, хотя, конечно же, перспектива была бы глупой до предела — одни и те же экзерсисы снова и снова, и так всю жизнь. Или ты так не думаешь?

— Я… — Джилл покраснела и смешалась.

— Возможно, тебе они и не покажутся однообразными, так или иначе — не мое это дело. Но если ты не хочешь, чтобы Майка заваливала каждая баба, которая сумеет остаться с ним один на один, — не бери на себя неблагодарную роль цензора. Письма, вроде этого, научат его малость остерегаться. Кинь эти бумажки вместе с остальными, будут у Майка вопросы — ответь, только постарайся не краснеть до свекольного цвета.

— Знаешь, начальничек, ты своей логичностью кого хочешь достанешь.

— Да, логика в диспуте — прием грубый и нечестный.

— Ну а потом, когда Майк посмотрит эту похабень, я ее все-таки порву!

— Да что ты, как можно!

— Почему? Она что, тебе понадобилась.

— Господь упаси и помилуй! А вот Дюк — он такие картинки коллекционирует. Так что, если Майку она ни к чему, — пусть отдаст Дюку.

— Дюк собирает такую гадость? Ну никак бы не подумала, такой вроде бы приличный парень.

— И не «вроде бы», а на самом деле.

— Но… нет, чего-то я тут не понимаю.

— И не поймешь, — вздохнул Джубал, — объясняй я тебе хоть до вечера. Милая моя, разнополые существа нашей породы просто не способны прийти ко взаимопониманию по поводу некоторых аспектов половой жизни. Иногда, очень редко, особо одаренным личностям удается эти аспекты огрокать, но слова тут абсолютно бесполезны, Ты просто прими как данность: Дюк — истинный рыцарь, и в то же время эта картинка ему понравится.

— Но сама я Дюку ее не дам — еще что-нибудь подумает.

— Бояка. И что там еще хорошенького пишут?

— Да ничего, обычная бодяга. Кто-то там хочет, чтобы Майк одобрил какой-то там товар, кто-то желает торговать какой-то «официально подтвержденной Человеком-с-Марса» хренью; нашелся даже один тип, возжелавший получить пятилетнюю монополию на имя, бесплатно, — и чтобы Майк к тому же финансировал дело.

— Вот что значит цельность натуры! Нужно ответить, что идея очень привлекательная, это помогло бы Майку уменьшить потери от налогов, — ну и спросить, в каком объеме предусмотрено финансирование.

— Ты что, серьезно?

— Нет, а то ведь воспылавший надеждами жулик заявится сюда самолично, со всеми своими чадами и домочадцами. Но зато у меня появилась идея рассказа. К ноге!

Майкла фотография заинтересовала. Он грокал (теоретически) символическое значение такого письма и такой к нему иллюстрации, а потому изучал «омерзительную бабу» с не меньшим восторгом, чем самую красивую бабочку. Бабочки и женщины вызывали у Майкла колоссальный интерес, да и весь остальной грокающий мир тоже, мир его завораживал, Майкл хотел испить его во всей возможной полноте, огрокать его до предела.

Майкл понимал механические и биологические процессы, предлагавшиеся ему в этом и подобном письмах, Майкл настолько удивлялся, почему каким-то чужакам потребовалась его помощь в оплодотворении яиц? Он знал (но еще не огрокал), что земной народ превратил эту простую жизненную необходимость в ритуал, во «взращивание близости», отчасти сходное с ритуалом воды.

Ему очень хотелось все это огрокать.

Но он совсем не спешил. «Спешка» огрокиванию не поддавалась. Выбор нужного времени — это он понимал, и очень хорошо, но — исключительно в марсианском смысле; нужное время наступает только после выжидания. Майкл успел уже заметить, что люди лишены полного понимания времени, а потому ждут зачастую быстрее, чем мог бы позволить себе марсианин. Он не принимал этого близко к сердцу и, чтобы приноровиться к земным своим братьям, научился ждать быстрее — местами, это выходило у Майкла настолько удачно, что посторонний наблюдатель мог бы посчитать его за непоседливого торопыгу. Эдикт Джилл — не отвечать на братские предложения, исходящие от женщин, — он принял без малейшего сопротивления, но только как ожидание; возможно, лет через сто наступит лучший момент. Через сто — не через сто, но сейчас не время, ведь брат Джилл говорит правильно.

Предложение Джилл отдать снимок Дюку тоже не вызвало никаких возражений. Майкл и сам бы так сделал — он успел уже познакомиться с достопримечательной коллекцией своего брата по воде. Не очень, правда, грокалось, почему тот сказал: «Ты на эту, вот на эту посмотри. Морда, конечно же, так себе, но зато ножки — ну, братец ты мой!» «Братец» — это понятно, нормальное, хорошее обращение, но при чем тут ноги? Ноги — они у всех ноги, ну, разве что у марсиан их три, а у здешних земных только две (что совсем не делает их калеками — напомнил себе Майкл).

Если говорить о лицах, самое красивое лицо, конечно же, у Джубала — свое лицо, не похожее ни на одно другое. А эти люди женского пола из Дюковой коллекции — у них же вообще почти нет лиц. У всех молодых женщин одно и то же лицо — и разве может быть иначе?

К лицу Джилл это не относилось, ведь она была и первой женщиной, какую Майкл увидел, и первым его женским братом по воде; он знал наперечет все поры на ее носу, все едва-едва намечающиеся морщинки в уголках ее глаз, знал и возносил им радостную хвалу. Джилл — это Джилл, случай особый, но вот понять по лицу, которая тут Энн, которая Доркас, а которая Мириам было совершенно невозможно — первое, естественно, время. Тогда Майкл различал этих девушек по размерам и окраске — и, конечно же, по голосу, ведь одинаковых голосов не бывает. Ну а в те крайне редкие, но все же случавшиеся моменты, когда все они молчали, очень помогало, что Энн такая крупная, Доркас — такая маленькая, а Мириам побольше Доркас, но заметно миниатюрнее, чем Энн, к тому же ее не спутаешь ни с кем другим — даже если Доркас и Энн отсутствуют — из-за «рыжих» волос; кстати сказать, другие вещи почти такого же цвета нельзя почему-то называть рыжими, они или красновато-коричневые, или темно-оранжевые.

Майкл уже знал, что на каждое почти понятие английский язык имеет несколько слов, а каждое почти слово имеет несколько значений. К такому постепенно привыкаешь, примерно так же, как и к одинаковости женских лиц… а потом, после ожидания, вдруг оказывается, что они совсем и не одинаковые. Теперь Майкл мог представить себе лицо Энн с такой же легкостью, как и лицо Джилл. В сущности, ведь даже яйцо обладает своим неповторимым «я», отличается ото всех остальных яиц и прошлых, и теперешних, и будущих; вот и каждая девушка имеет — потенциально — свое лицо, сколь бы ни были малы различия между ними сейчас.