На следующий день Бонацкая вновь пришла к доверчивым столярам и сапожникам и под предлогом осмотра их семейных фотографий проникла в спальню: «Обернулась — не видно ли им, что я делаю, и быстро раскрыв коробочку с вшами, я раструсила все их по одежде, которая висела на вешалке. Потом выхожу, а они говорят: “Гут, гут, фрау”. Говорили также, чтобы я взяла крем [для лица] себе. Потом я поблагодарила, и, взяв туфли, ушла».
Через несколько дней Федор Михайлов поблагодарил агента: «Молодец! Немцы от нас вчера вечером уехали, доктор Козийчук обнаружил у них случай заболевания тифом»[869].
После войны Одуха свидетельствовал, что аналогичную задачу он получил через две недели после описанных Бонацкой событий, т. е. в конце февраля 1942 г.: «Заражение тифозными вшами и отравление немецких летчиков-офицеров и изменников родины. Тифозных вшей собирали в пробирки в лагерях военнопленных (вероятно, в Шепетовском лагере. — А. Г.) и через медицинский персонал и других передавали по назначению. Я тоже получил 4 пробирки вшей, цианистого калия, сулемы в пилюлях, морфия и другие отравляющие вещества»[870].
В автобиографии Одуха с гордостью сообщал о выполнении поручения: «Группа под моим личным руководством до апреля месяца 1942 г. занималась диверсией по немецким гарнизонам, т. е. индивидуальный террор (в данном случае биотерроризм. — А. Г.) на немецких офицеров и солдат немцев, заражали тифом немцев путем пуска тифозных вшей»[871].
Кроме того, дочь Иустины Бонацкой Лидия Щербакова (1924 г. р.), свидетельствовала, что весной 1942 г. завхоз славутской больницы также снабдил ее тайным оружием: «Дядя мой — Бонацкий Роман, поручал мне “кое-что” делать. Один раз дядя принес какой-то стеклянный тюбик.: “Это вши тифозные. Вот ты собираешься на танцы, возьми и повтыкай их немцам на танцах”.
Я шла на танцы с Галей Лыс. Мы разложили вши в бумажечки по одной-по две в каждую, помногу в бумажечки жалели класть, чтобы побольше хватило для фрицев, и во время танцев и в перерыв там, где было больше немцев, старались вложить бумажечку со вшами в карман или на ворот и так их и пораскидали. Это было весной 1942 г.»[872]
Игнат Кузовков, сидевший в 1941–1942 гг. в славутском лагере, вспоминал об исполнении приказаний: «Я подобрал группу надежных товарищей и через них проводил работу по подготовке к выводу всего состава лагеря, а также по заражению тифом немецкого гарнизона. Первую задачу выполнить не удалось. А вторая была выполнена неплохо с помощью тифозных вшей, доставлявшихся в ампулах из Славутской больницы. Таким образом, был уничтожен один фельдфебель, два унтер-офицера и 9 солдат»[873].
Помимо этого, по словам Одухи, «Славутской группой было отравлено несколько предателей Родины — служак немцев. Заражены тифом 16 немецких летчиков.»[874]
Прецедент использования сыпняка против оккупантов подтвердила в телефонном интервью и бывшая подпольщица, находившаяся под началом Ф. Михайлова и лично знавшая его еще до войны, врач-уролог Галина Войцешук[875].
В справке ЦК КП(б)У о руководителе Славутскоо межрайонного подпольного комитета приводится результат его «спецопераций»: «Организовал физическое истребление немцев и изменников Родины путем культивирования “сыпного тифа и специальными методами лечения”. Таким образом уничтожено свыше сотни врагов»[876].
Более того, существуют косвенные указания на то, что группа Михайлова, чтобы вызвать эпидемию, проводила заражение советских военнопленных в славутском лагере. Похоже, что тем самым достигалось сразу несколько целей. С одной стороны, в глазах немецкого начальства повышалась значимость врачей группы Михайлова, как возможных борцов с напастью, угрожавшей окрестному населению и даже самим оккупантам. С другой стороны, у подпольщиков появлялась возможность среди заболевших выявить «полезных» и лояльных им людей, прежде всего все тех же врачей, и либо перевести их на бесконвойный режим, либо под видом «умерших» переправить в лес.
В опубликованном в Москве в 1969 г. М. Кузьминым сборнике «Медики — герои Советского Союза» эта версия подкрепляется следующей недвусмысленной фразой: «Ф. М. Михайлов поддерживал связь с “гросслазаретом” (славутским лагерем. — А. Г.), в результате чего среди военнопленных стали часто возникать заразные заболевания. Инфекционных больных из лагеря направляли в стационар к Ф. М. Михайлову, где большинство из них “умирало”, т. е. уходило в партизанский отряд»[877].
После войны подпольщики по понятным причинам не хвастались такими «проказами», однако их показания, в общем, подтверждают правоту М. Кузьмина.
Во всех приведенных выше свидетельствах указывается, что вши доставлялись из Славуты в славутский лагерь военнопленных, где использовались для того, чтобы заражать охрану, т. е. сыпного тифа изначально в лагере не было, иначе было бы проще и, самое главное, безопаснее, собрать насекомых на месте.
Также Одуха сообщал, что «при славутской поликлинике инфекционное отделение было разделено на два отделения — одно отделение, где были инфекционные больные, и другое отделение, где скрывались наши работники под видом инфекционных больных, скрывались наши подпольщики. (…) Доктор Михайлов. большую работу провел по организации и пополнению партизанских групп, находящихся в лесу, за счет людей, выведенных из больницы и из лагерей»[878].
Одним из таких людей стал военврач Ибрагим Друян, оставивший после войны мемуары с патетическим названием «Клятву сдержали», имея в виду клятву Гиппократа. По свидетельству Друяна, эпидемия сыпного тифа началась не ранее середины февраля 1942 г. Это совпадает по времени с проведением второго расширенного заседания межрайонного подпольного комитета Михайлова[879], где, помимо него самого, присутствовало еще трое врачей, двоих из которых ему ранее удалось вытащить из слаувутского лагеря военнопленных. На этом совещании Одуха впервые узнал о начале «бактериологической войны» и получил свое первое, описанное выше, «медицинское» задание.
Как вспоминал Друян, против стихийного (?) бедствия ослабленные голодом бывшие красноармейцы ничего не могли поделать: «Санитарные нормы в бараках не поддерживались. Помещения не отапливались, белье никогда не менялось, от верхней одежды остались одни лохмотья. Скученность в блоках была огромная, дезинфекция там никогда не проводилась. Мы были буквально обсыпаны вшами.
С началом эпидемии сыпного тифа положение врачей еще более усложнилось. Единственное, что мы могли в этих условиях сделать, это наладить круглосуточное дежурство у каждой группы больных. Мы меняли им компрессы, поили водой.
Сыпняк перекинулся и на врачей. Первый заболел я. Как-то вечером я почувствовал, что меня начинает знобить, стала кружиться голова. Сразу понял, что болезнь добралась и до меня, и обратился к Симону с просьбой осмотреть. Он поставил диагноз — тиф.
Ночью мне стало еще хуже. Жар усилился, и я потерял сознание.
Болезнь длилась долго. Я пластом отлежал более трех недель. И все это время у моих нар находился Симон. Он делал все возможное, чтобы спасти мне жизнь. С помощью [завербованного Михайловым переводчика коменданта лагеря Александра] Софиева он достал немного сердечных лекарств»[880]. Более того, Друян, вместе с группой других больных пленных, заботливо отобранных врачами-подпольщиками, был переведен из лагеря в больницу в г. Острог. Там всех их поставили на ноги, а потом вернули в лагерь с заданием бороться с эпидемией. В мае 1942 г. с помощью Михайлова Друян бежал в лес к Одухе.
Славутский лагерь, первые полгода своего существования бывший обычным лагерем военнопленных № 357, после разгула заразы был превращен немцами в «Гросслазарет 301», куда свозили больных, оставляя умирать. Подполье, тайно распределявшее медикаменты «среди своих», просуществовало за колючей проволокой до самого конца оккупации.
Вероятно, немцы все же заподозрили присутствие «чуждой силы». Один из обвинительных актов советской стороны в Нюрнберге содержал, среди прочего, следующие сведения: «В “Гросс-лазарете” периодически отмечались вспышки заболеваний неизвестного характера, называвшиеся немецкими врачами “парахолерой”. Заболевание “парахолерой” было плодом варварских экспериментов немецких (? — А. Г.) врачей. Как возникали, так и заканчивались эти эпидемии внезапно. Исход “парахолеры” в 60–80 процентов случаев был смертельный. Трупы некоторых умерших от этих заболеваний вскрывались немецкими врачами, причем русские врачи-военнопленные к вскрытию не допускались»[881].
