Всюду таскаться следом, пока дела будут стоять? Стрельцов? Еще не хватало, чтобы он сам начал меня караулить. Или, того хуже, ненароком пристрелил гусара. Нет, гусара мне не было жаль. Однако отвечать за этого мерзавца придется как за человека.
— Глаша, где ты ходишь? Опять придумываешь себе какие-то дела, когда нужно отдыхать?
— Зачем их придумывать, когда они сами на голову валятся? — проворчала я.
— А помнишь, ты обещала мне показать, как сделать сувенир?
— Не помню, чтобы именно обещала.
Варенька погрустнела, и мне стало ее жаль.
— Хорошо, я тебе покажу. Но сперва мы сделаем привой для роя. И еще кое-что. — Я повернулась к Герасиму. — Ступай поужинай и отдохни, а потом я приду к тебе с прописями.
Дворник выразительно поднял бровь.
— Прежде чем учиться писать буквы, нужно привыкнуть держать перо в руках и обращаться с ним. Писать тебе придется много больше, чем читать, поэтому пока поучимся самому простому.
— А я почти доделала азбуку! — воскликнула Варенька. — Буду учить тебя читать, если ты не против.
Дворник низко поклонился ей.
15
На самом деле приколотить пропитанную прополисом ткань к доске и пристроить ее на ветку было не так уж и долго. Мы вернулись в кабинет, Варенька — доделывать азбуку, я — размечать на бумаге палочки, петельки и кружочки для будущей прописи. Коробочку с перьями для Герасима я отложила заранее из запасов, хранившихся в кабинете.
Стоп. А где и на какие деньги дворник будет покупать письменные принадлежности? Ладно перья, но бумага стоит тридцать змеек за две дюжины листов. Серьезная сумма для крестьянина.
— Сейчас кляксу посадишь, — хихикнула Варенька.
Опомнившись, я отложила перо от греха подальше.
— Задумалась.
Графиня сама — недавняя ученица. Может, подскажет что-то?
— Перья никто не покупает, — пожала плечами она, выслушав меня. — Разумеется, люди нашего круга, у которых есть свои земли. А бумага — это необходимые расходы.
Так, значит, мне нужно еще снабдить перьями и бумагой управляющего. Нелидов, судя по всему, пользовался собственными запасами, но, если придется и дальше писать столько же прошений, надолго ее не хватит.
Эта мысль потянула за собой еще одну. Что на меня нашло утром? Я действительно обиделась, что мне не раскрыли все тайны следствия при одном из подозреваемых? Надо бы сбегать к управляющему, которого я утром попросила передать мои прошения исправнику, да забрать их. Незачем выставлять себя полной дурой.
Будто в ответ на мои мысли, в дверь осторожно постучали. Нелидов, легок на помине.
— Граф велел передать вам. — Он протянул мне письмо.
Не успела!
— Спасибо. — Что еще я могла сказать? — Пожалуйста, в следующий раз напомните мне, что быть посыльным не входит в ваши должностные обязанности.
— Меня это совсем не утруждает, — улыбнулся он. — К тому же вы работаете не покладая рук. Если позволите высказать мое мнение, раз уж сегодня вас оставили без выезда, следовало бы воспользоваться возможностью отдохнуть.
— Я и отдыхаю. — В самом деле, за сегодня я почти ничего и не сделала. — Кстати…
От перьев и бумаги управляющий отказываться не стал. Выслушав про Герасима, сказал:
— Грифельная доска. Ее и носить с собой удобнее, чем бумагу и чернила. — В его голосе промелькнуло удивление. — Неужели ваши учителя ею не пользовались?
Может, и пользовались, но не мои.
— Не помню, чтобы она попадалась мне в доме, — выкрутилась я.
— Я запишу себе купить, когда поеду в город в следующий раз.
Уловив едва заметный вопрос в его интонациях, я кивнула.
— Да, спасибо.
— А пока предложите дворнику сделать церу. Насколько я понимаю, воск у вас есть, сажи тоже достаточно.
Точно! Деревянная дощечка с нанесенным воском и стило — заостренная палочка. Штука древняя как мир и потому простая.
Нелидов откланялся. Я взялась за письмо. Печать украшал лук с тремя наложенными стрелами и языком пламени над ними. Ломать ее не хотелось: предчувствие подсказывало, что ничего хорошего внутри я не найду.
Да что я веду себя как девчонка!
Хрустнул сургуч, я развернула письмо.
' Милостивая государыня Глафира Андреевна!
Имею честь уведомить Ваше благородие о получении Вашего почтенного прошения от сего числа касательно производимого дознания.
Изъясняю, что производство дознания ведется мною в строгом соответствии с предписаниями Устава благочиния и Учреждений для управления губерний.
Согласно означенным установлениям, разглашение обстоятельств, могущих воспрепятствовать обнаружению истины, до окончания следствия не дозволяется. Равным образом сообщение подробностей дела лицам, не причастным к производству оного, противно служебному долгу.
Как только производство по означенному делу достигнет той степени, когда оное может быть предано огласке без ущерба для правосудия и не в противность установлениям, немедленно буду иметь честь довести до сведения Вашего благородия все относящиеся к Вашей особе обстоятельства.
Что же касается права на подачу жалоб, то оное принадлежит всякому рутенскому подданному и может быть осуществлено в любую из вышестоящих инстанций, включая Губернское правление, Палату уголовного суда, Сенат и Собственную Ее Императорского Величества Канцелярию.
С истинным почтением пребываю
Вашего благородия покорнейший слуга
Кирилл Стрельцов, земский исправник'.
Я медленно сложила письмо, борясь с желанием порвать его в клочья. Сама виновата: нечего было пытаться переиграть исправника на поле, где он наверняка опытнее меня. Если перевести этот шедевр канцелярского слога на русский, хватило бы двух предложений. «Я работаю, как закончу — сообщу, что можно. Жалуйтесь хоть папе римскому, хоть в спортлото».
— Глаша? — спросила Варенька. — Что этот будочник тебе написал?
— Ничего. — Мои пальцы, словно против воли, прогладили на столе края письма, усиливая остроту сгибов. — Ничего серьезного.
Вот же…
Но как красиво он меня сделал, зараза этакая!
При этой мысли я рассмеялась.
— Глашенька, я сбегаю за нюхательными солями, — встревожилась девушка.
— Не стоит. — Я улыбнулась ей. — Правда не стоит. Я смеюсь над собой. Он прав, а я здорово сглупила.
— Надеюсь, ты не скажешь ему это? Мужчины должны чувствовать себя немного виноватыми, даже если абсолютно правы.
— Не знаю, кто тебя этому научил, но я с ним не согласна. Разве можно делать человека виноватым ни за что? Разве это справедливо?
— Но тогда ими совершенно невозможно будет управлять!
— Если я захочу кем-нибудь управлять, я прикажу оседлать мне лошадь, — ответила я чуть резче, чем следовало бы. —
