А с людьми я предпочитаю договариваться. Или хочешь, чтобы я попробовала твою идею на тебе самой?
— Она не моя! — На лице Вареньки огромными буквами читалось: «А меня-то за что?» — Но если договориться не получится?
— Если человек в принципе не способен договариваться, то и незачем иметь с ним дело, только и всего. — Я улыбнулась. — И хватит о высоких материях. Пойдем к Герасиму.
А то кое-кто опять скажет, что я порчу его кузину.
Герасим взял лист бумаги с прописями так осторожно, будто он был сделан из тончайшей золоченой фольги. Положил его на стол, бережно погладив. Посмотрел на меня с сожалением и поводил пальцем по ладони, будто пересчитывая монеты.
— Бумага для тебя дороговата, согласна, — сказала я. — Я закажу грифельную доску при первой же возможности. А пока ты можешь сделать штуку, на каких писали еще несколько тысяч лет назад.
Герасим вопросительно поднял брови, и я пояснила:
— Возьми немного воска, я разрешаю, добавь сажи, чтобы был темным. Залей гладкую дощечку. Заточи палочку как перо, а на обратной стороне сделай лопаточку, чтобы можно было разгладить воск и снова писать.
Он энергично закивал.
— А пока попробуй перо.
Поставить ему руку оказалось не настолько трудно, как я опасалась. Все же дворник был мастером и умел не только землю копать. Тонкая работа вроде письма тоже была ему под силу. А еще он обладал чудесной способностью игнорировать смешки и перешептывания мальчишек в людской, которые раздражали даже меня.
— Я принесла тебе букварь, — сказала Варенька, когда Герасим распрямился, разминая занывшую с непривычки руку. — Пока можешь посмотреть, а учиться писать начнем завтра днем.
Дворник покачал головой. Описал дугу через верх, ткнул в потолок и изобразил, будто машет топором. Указал в конец дуги, коснулся букваря. Варенька нахмурилась.
— О! Поняла! Днем ты будешь работать. Тогда вечером, конечно.
Закрыв за собой дверь в людскую, я замерла, жестом попросив Вареньку молчать. Не понравилось мне, как хихикали и переглядывались мальчишки. Герасим, конечно, человек взрослый и в состоянии постоять за себя, а подслушивать нехорошо, однако подслушивая можно узнать немало интересного.
Я не ошиблась. Начал Антошка.
— Ишь ты, дядька Герасим в грамотеи подался! Небось думает, что перо в руки возьмет — и сразу в господа выйдет!
— Да куда ему, немому-то! — подхватил Кузька. — Букву напишет, а сказать, что написал, — не сможет!
— А может, он мечтает приказчиком стать? — добавил Данилка. — Думает, барыня его в господский дом переведет?
— Эх, дядька! — весело продолжил Антошка. — В твои-то годы за букварь садиться! Внуки твои от смеху помрут!
— Пусть лучше топор держит, — буркнул Федька. — Это ему сподручнее книжек.
— Да он, поди, думает, что как научится — так ему и жалованье прибавят! — не унимался Кузька. — Дурак старый!
— Тише вы, — попытался их унять Митька, но было поздно.
— А что, дядька? — поинтересовался Кузька. — Думаешь, барыня тебя за ученость полюбит? Да она на тебя и не взглянет!
Послышался звук удара и вскрик Кузьки.
— Ой, мамочки! Дядька, мы же пошутить только!
Я распахнула дверь.
— Повеселились? Или мало вам Герасим навешал, позволить еще добавить?
Мальчишки сжались на лавках. Кузька, держась за щеку, попытался спрятаться за спину Митьки. Антошка вмиг перестал хихикать, а Федька уставился в пол. Только Данилка смотрел на меня внимательно, будто пытался понять, насколько сильно они влипли.
— Барыня, мы не… то есть… — забормотал Митька.
— Молчать, — оборвала я. — Герасим, можешь позаниматься в пустующем флигеле, там есть стол. А я пока побеседую с этими умниками.
Дворник поклонился и вышел, бросив на мальчишек тяжелый взгляд.
— Ну что, весельчаки. — Я обвела их глазами. — Расскажите мне, что такого смешного в том, что человек хочет научиться читать и писать.
— Да мы просто… — начал было Антошка.
— Просто что? Просто решили показать, какие вы умные?
— Просто пошутили.
Я скрестила руки на груди.
— Пошутили, значит. Отлично. Тогда объясните мне, умники, что вы будете делать, если решит пошутить над вами… скажем, господин Нелидов. Пошутит, что не только барыня вам ничего не должна, но и вы задолжали по змейке за день работы.
— Так мы к вам на поклон пойдем! — сказал Митька.
— А я в город уехала. Или замуж вышла и в имение мужа перебралась.
— Тогда… к старосте пойдем жаловаться.
— Разве может староста управляющему слово поперек сказать?
Митька почесал в затылке.
— Делать нечего, придется исправнику кланяться.
— А исправник в Больших Комарах.
Митька задумался, и влез Данилка:
— Придется снова к старосте идти, в ноги кланяться и просить челобитную исправнику написать.
— А что, если староста решит, что незачем с барским управляющим ссориться из-за мальчишек? — не унималась я.
— Барыня, старосту мир выбирает, чтобы он людей защищал… — Митька осекся.
— От барского произвола, — кивнула я. — Мир выбирает, но кто утверждает? Барин, так?
На самом деле я била наугад, но, судя по тому, как переменились лица мальчишек, попала в цель.
— Так вот, что, если староста решит, что ему свое место дороже, чем десяток змеек или даже отруб, который не ему недоплатят? И откажется писать? Или не откажется, но напишет: «Дурные мальчишки воду баламутят, накажите их, чтобы неповадно было»?
Мальчишки снова переглянулись.
— Не станет Сергей Семенович так делать, — сказал Данилка. — Все бают, что он человек честный. Он у барыни из Овражков жил, и тамошние люди о нем ничего кроме хорошего не говорят.
— Сергей Семенович не станет. И я не стану: мое слово крепкое — что обещала, все выполню. Но жизнь длинная. Уйдет Сергей Семенович, придет другой, который барыне будет улыбаться, а с мужиков три шкуры драть, да такой хитрый, что не сразу разберешься.
— Да все они такие, — буркнул Федька. Данилка толкнул его в бок, и парень тут же добавил: — Прощенья просим, барыня.
— Все, не все, не в этом дело, — покачала головой я. — А в том, что Герасим, когда грамоте научится, если его кто обманет, сам может жалобу написать.
Федька фыркнул:
— Толку-то с тех жалоб. Рука руку моет.
— Кирилл Аркадьевич, нынешний исправник, честен со всеми. Однако ты прав, и нечестные бывают.
