Читаем без скачивания Третий рейх - Роберто Боланьо

Вернувшись в гостиницу, мы увидели фрау Эльзу. Она стояла в конце ресторана, который по вечерам превращается в танцевальный зал, рядом с помостом для оркестра, и что-то говорила двум мужчинам в белых костюмах. У Ингеборг разболелся желудок, возможно из-за китайской еды, и мы спросили настой ромашки, подойдя к стойке бара. Оттуда мы и увидели фрау Эльзу. Она жестикулировала, как настоящая испанка, и качала головой. Мужчины в белом, напротив, даже пальцем не осмеливались шевельнуть. Это музыканты, сказала Ингеборг, она делает им нагоняй. На самом деле меня мало волновало, кто они такие, хотя я, разумеется, знал, что это не музыканты, потому что видел последних накануне вечером, и те были помоложе. Когда мы уходили, фрау Эльза все еще стояла там: безукоризненная фигура, одетая в зеленую юбку и черную блузку. Бравые мужчины в белом только кивали головами.

23 августа

Относительно спокойный день. Утром, после завтрака, Ингеборг ушла на пляж, а я заперся в номере с намерением серьезно поработать. Очень скоро жара заставила меня переодеться в купальный костюм и выйти на балкон, где стоят два довольно удобных шезлонга. Несмотря на ранний час, на пляже уже яблоку было негде упасть. Когда я вернулся в комнату, кровать уже была застелена, а доносившиеся из душа звуки указывали, что горничная еще не ушла. Это была та самая девушка, у которой я просил стол. На сей раз она не показалась мне такой уж юной. На ее лице была написана усталость, а своими сонными глазами она напоминала зверька, не привыкшего к солнечному свету. Она явно не ожидала меня встретить. В первое мгновение мне показалось даже, что она вот-вот сорвется с места и убежит. Прежде чем она успела это сделать, я спросил, как ее зовут. Она назвалась Кларитой и как-то странно улыбнулась. Ее улыбку по меньшей мере можно было назвать тревожной. Никогда раньше не видел, чтобы люди так улыбались.

Довольно-таки резким тоном я велел ей подождать, затем, поискав, вынул купюру в тысячу песет и вложил ей в руку. Бедная девушка растерянно взглянула на меня, не зная, должна ли принять деньги и с чего это вдруг я так расщедрился. Это тебе на чай, сказал я. И тут произошло самое удивительное: сначала она прикусила нижнюю губу, словно нервничающая школьница, а потом чуть присела в реверансе, подсмотренном наверняка в одном из фильмов про трех мушкетеров. Я не знал, что делать и как истолковать этот ее жест; в конце концов я поблагодарил ее и сказал, что теперь она может идти, причем сказал это не по-испански, как говорил до сих пор, а по-немецки. Девушка тут же повиновалась. И ушла так же бесшумно, как появилась.

Остаток утра я занимался тем, что заносил в тетрадь, которую Конрад именовал оперативным журналом, первые строки своего варианта.

В двенадцать я присоединился к Ингеборг на пляже. Должен признать, я находился в возбужденном состоянии после нескольких часов, с пользой проведенных за доской, и потому, против обыкновения, начал подробнейшим образом рассказывать о своем начале, но этот рассказ был прерван Ингеборг, заметившей, что люди нас слушают.

Я возразил, что в этом нет ничего удивительного, поскольку на пляже чуть ли не вплотную друг к другу сидят и лежат тысячи людей.

И тут до меня дошло, что Ингеборг стыдится меня, слов, которые я произносил (пехотные корпуса, бронетанковые части, воздушные боевые факторы, морские боевые факторы, превентивное вторжение в Норвегию, возможность предпринять наступление на Советский Союз зимой тридцать девятого года и полностью разгромить Францию весной сорокового), и словно пропасть разверзлась у моих ног.

Обедали мы в гостинице. Покончив с десертом, Ингеборг предложила совершить морскую прогулку; в администрации гостиницы ей дали расписание движения небольших суденышек, курсирующих между нашим курортом и двумя соседними городками. Я отказался ехать, сославшись на неоконченную работу. Когда я сказал ей, что собираюсь вечером вчерне завершить два первых тура, она посмотрела на меня так же, как до этого на пляже.

С самым настоящим ужасом начинаю сознавать, что между нами возникает нечто непонятное.

В остальном довольно скучный день. В гостинице уже почти не встретишь бледнолицых постояльцев. Все, даже те, кто приехал всего пару дней назад, демонстрируют безукоризненный бронзовый загар, результат многочасового лежания на пляже и воздействия специальных кремов, кои наша промышленность выпускает в избытке. Фактически единственный постоялец, сохраняющий свой натуральный цвет кожи, — это я. И еще я больше, чем кто бы то ни было, времени провожу в гостинице. Я и одна старушка, которая почти не выползает с террасы. Похоже, это обстоятельство возбудило любопытство местного персонала, который начинает на меня посматривать с большим интересом, хотя и с почтительного расстояния, и с неким чувством, которое я, с риском впасть в преувеличение, назвал бы страхом. Думаю, инцидент со столом молниеносно стал достоянием всей гостиницы. Разница между старушкой и мною состоит в том, что она тихо сидит себе на террасе, разглядывая облака и пляж, а я то и дело покидаю номер, как лунатик, чтобы проведать на пляже Ингеборг или выпить пива за стойкой гостиничного бара.

Странно, но иногда у меня возникает убежденность в том, что старушка уже была тут, когда я приезжал в «Дель-Map» с родителями. Однако десять лет — это много, по крайней мере для такого случая, и мне не удается восстановить по памяти ее лицо. Вот если бы подойти к ней и спросить, не помнит ли она меня…

Маловероятно. В любом случае не знаю, был бы я способен заговорить с ней. Что-то в ней меня отталкивает. Тем не менее на первый взгляд это обычная старуха, каких много: скорее худая, чем толстая, вся в морщинах, одета в белое, в темных очках от солнца и соломенной шляпке. Сегодня, после того как Ингеборг ушла, я разглядывал старуху с балкона. На террасе она неизменно занимает одно и то же место, в углу, поближе к тротуару. И там, наполовину скрытая огромным бело-голубым зонтом и напоминающая большую куклу на шарнирах, часами наблюдает за немногочисленными машинами, циркулирующими по Приморскому бульвару, и, похоже, счастлива. Странная штука, но оказалось, что она необходима для моего собственного счастья: когда становилось невмоготу дышать спертым воздухом комнаты, я выходил на балкон, видел ее, и она служила для меня своего рода источником энергии. Настроение у меня сразу поднималось, я снова садился за стол и продолжал работу.

А если бы она видела меня всякий раз, как я выходил на балкон? Что бы она обо мне подумала? За кого бы приняла? Она ни разу не подняла голову, но за этими темными очками не разглядишь, когда на тебя смотрят, а когда нет; она могла видеть мою тень на вымощенном плиткой полу террасы; в гостинице оставалось мало народу, и конечно же она бы сочла необычным то, что некий молодой человек то появляется, то через определенные промежутки времени исчезает. Когда я последний раз выходил, она заполняла открытку. Может, упомянула в ней и обо мне? Как знать. Но если это так, то в каких выражениях? Бледный юноша с высоким лбом. Или нервный молодой человек, несомненно влюбленный. Или, может быть, ничем не примечательный юноша с нездоровой кожей.

Не знаю, не знаю. Знаю только, что никак не доберусь до сути и погряз в бесполезных предположениях, которые только смущают меня. Не возьму в толк, как добряк Конрад мог сказать, что я пишу, как Карл Брёгер. Хотел бы я, чтобы это было правдой.

Благодаря Конраду я узнал о литературной группе «Рабочие Ниланда». Именно он вложил мне в руку книгу Карла Брёгера Soldaten der Erde,[12] а когда я прочел ее, заставил искать по библиотекам Штутгарта, куда я в конце концов стал наведываться, сгорая от нетерпения, Bunker 17[13] того же Брёгера, Hammerschläge[14] Генриха Лерша, Das vergitterte Land[15] Макса Бартеля, Rhythmus des neuen Europa[16] Геррита Энгельке, Mensch im Eisen[17] Лерша и т. д.

Конрад — знаток отечественной литературы. Как-то вечером в своей комнате он без остановки перечислил мне двести имен немецких писателей. Я спросил, всех ли этих авторов он читал. Он сказал, что да. Особенно он любит Гёте, а из современных — Эрнста Юнгера. У него было две книги последнего, которые он постоянно перечитывал: Der Kampf als inneres Erlebnis[18] и Feuer und Blut.[19] He пренебрегал он, однако, и забытыми фигурами, отсюда его увлеченность, которую вскоре разделил и я, кружком Ниланда.

Сколько раз с тех пор я ложился спать за полночь, потому что не только занимался расшифровкой мудреных правил новых игр, но и погружался в радости и горести, в бездонные пропасти и возносился к недосягаемым вершинам немецкой литературы!