– К кому? – вопросила она, нацеливая на Веру пристальный взгляд из-под круглых очков.
– В сорок четвертую, к Дежиной.
Лицо очкастой смягчилось.
– Дочка, что ли?
– Дочка. – Вера кивнула и улыбнулась.
– Не признала что-то. Выглядите не больно. Бледненькая. Нездоровится что ли?
– Да так, – уклончиво проговорила Вера и поспешила в лифт.
Настроение ее, и без того отвратительное, ухудшилось еще больше. Вот, уже второй человек за день говорит ей, что она плохо выглядит. Не хватало того, чтобы и мать заметила, что с ней творится неладное, и не принялась пилить.
Вера глубоко вздохнула и надавила на кнопку звонка. За дверью послышались энергичные шаги. На пороге появилась Елена Олеговна в длинном, полосатом, как у арестанта халате. На носу ее были очки, в руках она держала авторучку, точно маленькую шпагу.
– О, привет! А я тебе собираюсь звонить. – Она обняла дочь и звучно расцеловала ее в обе щеки. – Куда запропастилась? Жду ее, жду, ни ответа, ни привета. Что сказал доктор?
– Мама, давай я сначала хотя бы разденусь. – Вера заставила себя улыбнуться. – И вообще, я с работы, голодная, между прочим. Ты мне чаю дашь?
– Зачем чаю? – возмутилась Елена Олеговна. – У меня ужин готов. Только что ученики приходили, торт принесли. Шоколадный. Вот с ним чай и попьем после ужина.
Стоя в позе Наполеона, она наблюдала за тем, как дочь снимает пальто, и вешает его на плечики.
– Руки мой!
– Мама! – Вера рассмеялась и щелкнула выключателем. – Ты со мной, как с учениками. Я уже давно не школьница.
– Это ничего не значит, – безапелляционно заявила Елена Олеговна. – За тобой нужен глаз да глаз. Вон как похудела, небось не ешь ничего. И мужа своего не кормишь.
– Неправда, кормлю. Три раза в день. – Вера с удовольствием намылила руки ароматным, прозрачным мылом. – Где такое берешь? Душистое, просто восторг.
– В соседнем универмаге. Ты мне зубы не заговаривай. Вид у тебя ужасный. Хуже некуда.
«Ну вот, – обреченно подумала Вера, – началось. Так я и знала».
Она вытерла руки и, понурив голову, зашла в кухню.
Мать уже стояла у плиты, мешая ложкой в огромной кастрюле. По кухне распространялся соблазнительный запах плова. У Веры рот наполнился слюной – с этими дурацкими ароматизаторами она пропустила обеденный перерыв.
Она уплетала за обе щеки плов с курицей, а мать сидела напротив, сверля ее строгим взглядом.
– Так что сказал врач?
Вера опустила вилку.
– Я совершенно здорова.
– Здорова? – Красивое, моложавое лицо Елены Олеговны напряглось.
– Да. Дело в Мите. Ему нужно серьезно лечиться.
– Я надеюсь, он понимает, что должен это сделать? – Елена Олеговна нервно забарабанила пальцами по столу.
– Нет. – Вера покачала головой и вздохнула. – Он не хочет.
– Что значит «не хочет»? Он обязан!
– Мама! – Вера отодвинула в сторону тарелку. – Он взрослый, самостоятельный человек. Мужчина. Я не могу его принудить.
– Но ты же так никогда не станешь матерью! – Елена Олеговна встала и заходила по кухне взад-вперед. – Нет, я не понимаю! – Она оживленно жестикулировала, словно доказывала свою любимую теорему. – Любой нормальный мужчина должен хотеть стать отцом. Должен! Разве твой Митя исключение?
– Мам, ты рассуждаешь, как математик. Правила, исключения. Жизнь гораздо сложнее.
– Ерунда! – отрезала Елена Олеговна. – Жизнь проста, как дважды два. Люди сходятся для того, чтобы произвести на свет потомство. Вот главная цель во взаимоотношении полов. А не этот, как его…
– Секс, – с улыбкой подсказала Вера.
– Вот-вот, секс. – Елена Олеговна презрительно сморщила лицо. – Заполонили все телевидение этими дурацкими фильмами, дети смотрят, набираются сраму. Потом удивляются, почему мы выходим на первое место в мире по абортам.
Вера слушала мать и думала о том, что та никогда до конца не поймет ее. Она принадлежала к другому поколению, привыкшему к авторитарности и аскетизму. Верина мягкость, податливость, стремление гибко уладить любую проблему раздражали Елену Олеговну, привыкшую всего в жизни добиваться силой и натиском. Впрочем, ее трудно было осуждать – много лет ухаживая за больным мужем, работая за двоих и растя ребенка, она выработала в себе бойцовский характер.
… – Ты не слушаешь меня! – Елена Олеговна перестала ходить, подвинула табурет поближе к дочери и грузно опустилась на него. – Вера! О чем ты думаешь?
– О том же, о чем и ты. О малыше.
Выражение лица матери смягчилось.
– Ну хочешь, я сама поговорю с Митей? Позвоню ему.
– Нет, ни в коем случае. Я что-нибудь придумаю.
«Ничего я не придумаю, – пронеслось у нее в голове. – Это тупик. Мне нужно уйти от него, а я не могу. Наверное, я люблю его. Наверное. Во всяком случае, привыкла. И, значит, никогда у нас в квартире не буден слышен детский смех, не пробегут по полу крошечные ножки. Что ж, каждому свое, как говорится».
Они пили чай и ели торт с поэтическим названием «Симфония». Елена Олеговна переключилась на школу и рассказывала Вере о последнем заседании преподавателей точных наук. Вера слушала ее вполуха и старалась представить себе, что сейчас делает Митя. Наверняка сидит за компьютером и даже кофе себе сварить поленился. Она собралась было ему позвонить, но отчего-то вдруг передумала.
Ей хотелось спать, глаза слипались. Она с трудом подавляла зевок за зевком, боясь обидеть мать.
Наконец та заметила ее состояние.
– Ладно, заговорила я тебя. Ты уже носом клюешь. Идем, я тебе постелю.
В уютной, чисто убранной гостиной тихо тикали часы. Приглушенным, зеленоватым светом горел ночник. Вера до подбородка укрылась одеялом в цветастом пододеяльнике и впервые за день ощутила покой. Нет, все-таки ей грех жаловаться: у нее есть муж, есть мать. Пусть они не идеальные, но далеко не самые плохие. Живут же на свете одинокие люди, у которых никого в целом свете. Вот им можно посочувствовать. Им, а не ей. Если бы не эти чертовы ароматизаторы, которые надоели хуже горькой редьки, жизнь была бы вполне сносной.
С этой оптимистической мыслью Вера уснула. Во сне ей виделись бесчисленные пробирки и колбы, а так же Кобзя и мать, которые мирно и увлеченно беседовали о скверных нравах молодого поколения.
7
Недели летели одна за другой. Казалось, еще вчера был понедельник, и вот на тебе – наступали выходные.
Субботу и, особенно, воскресенье Вера не любила, не знала, чем себя занять. Митя с утра садился за компьютер, потом шел прогуляться в парк – там ему лучше думалось над очередной статьей или лекциями для студентов. Вера оставалась одна. Она посвящала пару часов уборке, хотя квартира и так сияла чистотой, поскольку мусорить было некому. Затем наведывалась в соседний магазин, закупала продукты на неделю и, придя домой, готовила обед.
Возвращался Митя, слегка порозовевший от двухчасовой прогулки на свежем воздухе, как всегда, серьезный и задумчивый. Они с Верой садились за стол, ели, почти не разговаривая друг с другом. Потом Вера мыла посуду, а Митя ложился отдохнуть, чтобы потом продолжить работу до глубокой ночи.
Через день Вере звонила Елена Олеговна. Говорила несколько слов для приличия, а затем неизменно спрашивала:
– Ну как? Ты придумала что-нибудь?
– Пока еще нет, – отвечала Вера.
Мать сердито сопела в трубку.
Каждое утро Вера давала себе слово, что вечером возобновит разговор с Митей насчет обследования, но вечер наступал, Вера смотрела на митину фигуру, склоненную к комьютеру, на его отрешенное от житейской суеты лицо, и слова застревали у нее в горле. На глазах закипали слезы безнадежности и отчаяния.
Она уходила к себе в спальню, забиралась в постель, с головой укрывалась одеялом и тихо плакала, пока не засыпала. Ей снилось, что у нее родился ребенок, мальчик, почему-то смуглый и темноволосый, похожий на мультяшного Маугли. Вера видела этот сон не раз и не два, он был настолько реальным и ярким, что, проснувшись, она долго не могла придти в себя: ей слышался детский плач и казалось, где-то рядом стоит маленькая, покрытая голубым пологом, кроватка.
