Уже тогда я считался хорошим стрелком, и мои охотничьи подвиги снискали мне большую популярность среди различных индейских племен, с вождями которых я поддерживал дружеские отношения.
Однажды, скитаясь по прерии в поисках добычи, я совершенно неожиданно для себя забрался в такую глушь, в какую раньше никогда не забредал. Здесь я наткнулся на большой отряд сиу.
— Ого! — вставил агент, набивая и закуривая трубку. — Эти дьяволы и двадцать лет тому назад не очень–то любили нашего брата!
— Совершенно верно, Джон. Поэтому, когда я был схвачен индейцами, я уже заранее считал себя приговоренным к смерти и мысленно рисовал все пытки, каким должен был подвергнуться согласно индейским обычаям.
— Какому же чуду я обязан удовольствием слушать сейчас ваш рассказ, мистер Деванделль? — снова вставил, смеясь, агент.
Полковник ничего не ответил на эту шутку и, немного помолчав, продолжал:
— Знаком ли ты с очень распространенной среди индейцев легендой о «большой белой лошади»?
— Да, мне не раз приходилось слышать от охотников Дальнего Запада, а также и от индейцев, будто они видели в прерии, среди диких мустангов, удивительно красивого белого коня, который, по их рассказам, отличается такой невероятной быстротой и ловкостью, что все усилия самых лучших охотников поймать его терпели полную неудачу.
— Ты верил этой легенде?
— Признаться, не очень. Я считал ее одной из тех историй, которые рассказываются в прерии во время ночных бдений у костра, когда бессонница или опасность не дает возможности уснуть.
— Как видишь, ты ошибался, мой друг! Белая лошадь оказалась реальным существом, а не плодом охотничьего воображения.
Джон Мэксим с некоторым сомнением тряхнул головой и сказал:
— Продолжайте, полковник! Ночь все равно уже потеряна! Послушаем, что случилось с вами дальше.
— Итак, — возобновил свой рассказ полковник Деванделль, — я уже считал себя погибшим, как вдруг в один прекрасный день в вигвам, служивший мне тюрьмой, вошел вождь захватившего меня в плен племени, по имени Могати–Ассах, и сказал:
— В наших прериях появился большой белый конь, которого никто из моих людей не может поймать и привести ко мне. Я много слышал о твоей ловкости и предлагаю тебе поймать для меня этого коня. Если ты сможешь сделать это, я не только пощажу твою жизнь, но и отдам тебе в жены мою дочь, Яллу, самую красивую девушку Дальнего Запада. Если же тебе не удастся сделать это, я прикажу привязать тебя к столбу пыток и твой скальп украсит мой щит.
— Да! — буркнул агент. — Положение не из завидных.
— Конечно, — продолжал рассказчик, — я принял это предложение, хотя мне не особенно улыбалась перспектива стать мужем индианки. Я рассчитывал, что мне удастся каким–нибудь образом бежать и найти себе защиту у другого племени, более гостеприимного, чем сиу.
На другой день я выехал в прерию на поиски знаменитого коня, который должен был спасти мне жизнь. Однако я сразу заметил, что бежать мне будет нелегко. За мной по пятам следовало несколько индейцев, следивших за тем, чтобы я не обманул их вождя.
Несколько недель блуждал я по бесконечной прерии, отыскивая следы диких мустангов, несколько раз натыкался на большие табуны, но таинственного белого коня среди них не было. Я начинал отчаиваться, как вдруг однажды утром мне встретилась небольшая группа лошадей, среди которых выделялось великолепное сильное животное с белой как снег шкурой, серебром сверкавшей на солнце.
Итак, легенда оказалась не пустой выдумкой. Белая лошадь действительно существовала, оставалось только поймать ее. Но как это сделать? Та часть прерии, где я встретил белого коня, на целые недели пути была пустынна. Зная это, мои стражи индейцы оставили меня совершенно одного искать прельстившую их вождя лошадь. Следовательно, я был одинок и справиться с такой задачей, как поимка дикой лошади, не мог. Пока я съездил в индейский поселок за подмогой, белая лошадь уже исчезла. Пришлось начинать поиски сначала.
Неудача нисколько не обескуражила меня, я снова принялся разыскивать белую лошадь, надеясь или поймать ее, или же выбрать удачный момент и бежать, спасая свой скальп от чрезмерного внимания краснокожих воинов.
В поисках прошло еще несколько дней. Я уже решил, что лошади мне не видать как своих ушей, и начал придумывать наиболее безопасные способы бегства, как вдруг однажды вечером, перед заходом солнца, проезжая мимо небольшого перелеска, опять увидел предмет моих поисков — мирно пасшегося в компании десятка других мустангов белого коня.
При моем появлении весь табун бросился бежать, прежде чем я схватился за лассо. И вдруг, к своему удивлению, я увидел, что белая лошадь, цель моих поисков, задержалась у какого–то дерева, словно привязанная к нему канатом. Доскакать до этого дерева было для меня делом одной минуты. Я соскочил с коня и оказался перед картиной, которую никогда не забуду. Великолепный белый мустанг был словно прикован к дереву черной петлей, захлестнувшей его могучее тело. Это была гигантская змея, страшный боа–констриктор.
Первой моей мыслью при виде этого чудовища было убить его ружейным выстрелом, но я сообразил, что так я легко мог бы поразить и лошадь, уже выбивавшуюся из сил в стальной петле, все сильнее и сильнее сжимавшей ее тело. Тогда, повинуясь странному чувству непреодолимой симпатии к погибающему белому коню, я ринулся в бой с душившим его пресмыкающимся, вооружившись одним только ножом, острым, как бритва. Боа не хотел выпускать свою добычу. Он обернулся ко мне, яростно шипя и грозя своим гибким туловищем схватить и меня, но страшная рана, нанесенная ему ножом в шею, заставила его спрятать голову. Так он мне подставил свое брюхо, и я распорол туловище змеи на полметра, почти перерубил его, не коснувшись тела коня. Чудовище было побеждено. Его длинное, гибкое тело, истекая кровью, упало, разжав петлю, к ногам коня. Одним ударом я отсек отвратительную голову и ногой отшвырнул ее в сторону. Во все время этой борьбы белый конь, задыхаясь, глядел на меня умоляющими глазами, ржал, словно прося его избавить от живой петли, даже пытался лизнуть меня языком. Признаюсь, когда змея была убита, у меня не хватило духа захватить вольного мустанга: он только что избавился от страшной опасности, от гибели, и было бы просто нехорошо воспользоваться этим и взять его в неволю.
Но, освободившись, мустанг не тронулся с места: он стоял возле меня, тихо и ласково ржал, он положил свою благородную голову мне на плечо, он тянулся ко мне, ласкаясь. Он был моим, но не пленником, не рабом, а другом, добровольно оставшимся вместе со мной.
