– Не стрелять! – прохрипел Гришин. – Прикажите не стрелять, подполковник!
Но стрельба уже прекратилась сама собой. Снова все стало тихо. Два автоматчика взяли на руки раненого майора. Остальные медленно двинулись вперед.
– Сдавайтесь! – снова крикнул подполковник.
Люди прислушивались, затаив дыхание, и им показалось, что неподалеку кто-то хрипит.
– Зажечь свет! – скомандовал Соколов.
Несколько электрических фонарей осветило серые стволы сосен. Желтые конусы света побежали по усыпанной хвоей земле и остановились на темной фигуре человека, лежавшего навзничь. Голова его была в крови.
– Фельдшера! – крикнул подполковник.
Фельдшер подбежал к лежавшему на земле человеку и пощупал его пульс.
– Скверное дело, – сказал он. – Кажется, его песенка спета.
– Осмотреть все вокруг! – приказал подполковник и стал обыскивать раненого.
В кармане его оказались документы на имя Ивана Сидорова и чистая записная книжка.
Разочарованный результатами обыска, Астахов спустился на дно неглубокой ложбины, где уже были лейтенант и два автоматчика. В свете фонарей Астахов увидел землянку, из открытых дверей которой валил дым.
Капитан подошел ближе, заглянул внутрь.
– Он тут жег что-то, – сказал лейтенант, указывая на закопченный остов металлической рации и небольшую грудку пепла, лежавшую на земле.
Астахов опустился на колени и осторожно стал перебирать пепел. Плотная бумага хотя и сгорела, но не вся еще рассыпалась. На некоторых листках ее можно было разобрать следы написанного. Капитан хотел аккуратно сложить их в планшетку и взять с собой, но, побоявшись, что они дорогой рассыпятся, решил, что лучше переписать с них все сохранившиеся знаки.
Попросив несколько фонарей, он стал изучать ломкие листки пепла. Большая часть их была повреждена. Определить, были ли на них какие-нибудь знаки, не представлялось никакой возможности. Но и на сохранившихся листках ничего нельзя было разобрать. Только на одном из них была хорошо заметна группа цифр.
Капитан достал блокнот и аккуратно записал в него обнаруженные цифры. Он не сомневался, что это была шифрограмма.
Дальнейшие поиски не дали никаких результатов, и подполковник Соколов приказал собираться в обратный путь. Майора Гришина еще раньше отправили в корпусную санитарную часть.
Когда подполковник с Астаховым садились в машину, фельдшер доложил, что раненый радист умер, не приходя в сознание.
НЕУЖЕЛИ НАТАША?
Генерал Погодин, когда капитан Астахов сообщил ему результаты ночной операции, приказал тщательно разобраться в найденной записной книжке и цифрах, обнаруженных на пепле, и доложить результаты.
Астахов передал переписанные им цифры в шифровальный отдел, а записную книжку принялся изучать сам. Страницы ее оказались совершенно чистыми, только на одной было что-то написано и стерто.
Зная, что почти все шпионы прибегают к симпатическим чернилам и что в большинстве случаев чернила эти становятся видимыми под действием тепла, Астахов решил подвергнуть записную книжку нагреванию. Под влиянием тепла текст, написанный симпатическими чернилами из раствора свинцового сахара, становится обычно черным, из азотнокислой меди – красным, из азотнокислого никеля – зеленым, а из сока луковицы – ярко-коричневым. Может быть, и эта записная книжка исписана такими чернилами?
Нагрев утюг, капитан прогладил им каждую страницу, но это не вызвало никакой реакции. После такой неудачи Астахов уже не решился проделать подобный же опыт над найденными между страницами записной книжки плотными кусочками бумаги, непрозрачными на свет. Он решил передать их вместе с записной книжкой в лабораторию.
На благоприятный исход анализа, так же, впрочем, как и на дешифрование цифр, обнаруженных на бумажном пепле, он почти не надеялся. Положение теперь вообще представлялось ему осложнившимся. И виной всему он считал неудачу ночной операции, в результате которой был убит вражеский радист. Показания его могли бы пролить свет на многое, так как Астахов почти не сомневался, что между таинственным проникновением секретных сведений за пределы штаба инженерных войск и этим подозрительным радистом существовала какая-то связь.
Весь день капитан строил разнообразные догадки, однако все они казались шаткими, неубедительными. Для построения стройной гипотезы были необходимы бесспорные фактические данные, а их пока не имелось.
Приходилось набраться терпения и ждать результатов раскодирования шифра и лабораторного анализа плотных кусков бумаги, найденных в записной книжке радиста.
Вечером капитан направился наконец к шифровальщикам. По веселому виду подполковника Глебова, руководившего работой шифровального отдела, Астахов догадался, что ему удалось добиться успеха. До войны Глебов был профессором математики в Московском университете и теперь блестяще разгадывал самые хитроумные коды радиограмм противника.
– Шифровку вашу мы раскодировали, – заявил Глебов. – В ней нет полного текста, но из того, что вы дали нам, получилось примерно следующее: «Нет четкости… увеличьте усилие…»
Астахов долго размышлял над этими отрывочными словами, но понять, что они означали, не мог.
В лаборатории его ожидала еще большая неожиданность. На одном из кусочков желтой бумаги, переданной им для анализа, оказался снимок топографической карты с нанесенной на нее обстановкой.
Астахов завернул отпечаток ее в бумагу и забрал с собой. Дома с помощью лупы, к немалому своему удивлению, он обнаружил, что это был снимок карты инженерного обеспечения последней (фиктивной) армейской операции.
«Что же это такое? – взволнованно подумал капитан. – Как попал к радисту этот снимок?»
И вдруг он вспомнил фотопленку Кедровой с изображением оперативных карт. Вспомнил, что Кедрова имела некоторое отношение и к карте инженерного обеспечения, над которой работал полковник Белов, разрабатывая план новой операции. Правда, она, по словам Яценко, сделала только надпись на этой карте. Но ведь в штабе тогда никого не было, а полковник мог отлучиться на несколько минут. Разве не имела она возможность щелкнуть в это время затвором фотоаппарата?
Все самым неприятным образом складывалось против Наташи, и все-таки Астахов не мог допустить измены с ее стороны. Капитан был уверен, что к предательству должны быть особые причины, у Кедровой же он не находил и намека на них. Она была дочерью рабочего, мастера одного из московских военных заводов. Старший брат ее, кадровый офицер, командовал гвардейским артиллерийским полком. Сама Наташа – комсомолка, училась два года в Архитектурном институте, добровольно пошла на фронт.
Астахов часто встречался с Кедровой в штабе инженерных войск и в армейском Доме Красной Армии на киносеансах и концертах, много беседовал с ней, и хотя, может быть, не все ему было понятно в ее вкусах, в благонадежности ее он никогда не сомневался.
И все-таки теперь он должен был заподозрить эту девушку…
Явившись с докладом к генералу, он высказал ему свои подозрения.
– Сможете вы окольным путем узнать, отлучался ли полковник Белов, когда Кедрова делала надпись на карте? – спросил генерал. – Мне бы не хотелось до поры до времени вести с ним официальный разговор на эту тему.
– Постараюсь, товарищ генерал! – отвечал Астахов.
НЕОЖИДАННОЕ ПОСЕЩЕНИЕ
Капитан зашел в штаб инженерных войск в обеденное время. Все офицеры ушли в столовую. За перегородкой секретной части дремал, положив голову на пухлую папку, старший сержант Яценко.
– Здравствуйте, товарищ Яценко! – весело приветствовал его Астахов.
– Здравия желаю, товарищ капитан! – встрепенулся старший сержант.
– А где же начальство?
– Обедает.
Астахов прошелся по землянке, рассматривая развешанные по стенам карты и плакаты. Потом посмотрел на старшего сержанта.
