- Ты все записала? А то учти: где я тебе потом шампанское с фруктами и мужика в два часа ночи найду? - совсем озверела я.
Наверняка, задумав меня добить окончательно из мести, или чтобы не мучилась, Юля протяжно препротивно так завыла.
- Послушай, - увещевала я ее примирительно, тут же сдавшись, - люди на такой жаре без воды могут двое суток протянуть. За это время террористы про нас обязательно вспомнят. Во-первых, им выгоднее продавать живых, нежели мертвых. А во-вторых, они должны закрыть вопрос со мной. Я без лекарств и этих двух суток не протяну.
Испугавшись еще больше того, что ей придется сидеть тут наедине с трупом, напарница усилила громкость. Видимо, чем крепче нервы у человека, тем больше соблазна для окружающих проверить их на прочность. Ну, кто меня за язык тянул? Уж лучше помолчу. Все равно слова какие-то не те находятся…
Погружаясь в болезненный сон под аккомпанемент рева и жалобных причитаний, я мечтала больше не просыпаться.
Все-таки проснулась. И обнаружила, что была права. Нам нанесли визит те же самые типы бандитской наружности, которые допрашивали нас накануне. Проявив поистине поражающую мой воспаленный разум доброту, похитители отвязали обоих от стульев и разрешили посетить туалет. Юльке пришлось волочь меня на себе. Даже туда она одна сходить не отважилась.
После скудного завтрака, состоящего из воды и черствых лепешек, во время которого с нас не спускали глаз, мне сделали знак двигаться к выходу. Перемещаться самостоятельно я не могла. Не переставляла удивляться, когда же исчерпают себя резервные силы организма, с помощью которых мне еще удавалось удерживать себя в сознании. Одному из бандитов пришлось перекинуть мое горящее жаром тело через плечо и транспортировать таким образом его в нужное им место.
Закинув не особо бережно меня в кузов стоящего на улице грузовика, похитители не стали утруждать себя связыванием, видимо, осознавая, что сбежать я просто не способна.
Я с трудом приподнялась на локте. Грузовик прыгал по выбоинам и ухабам, и от каждого толчка, сотрясавшего мой измученный болезнью и лишениями организм, его омывала волна жгучей боли. Болела каждая клеточка тела, начиная от макушки, заканчивая кончиками пальцев на ногах. Мозг, казалось, превратился в желе, некую полужидкую субстанцию, которая опасно плескалась в черепе, грозя вытечь через уши.
Хотелось вновь погрузиться в спасительно-гуманное бессознательное состояние, только чтобы прекратилась, наконец, эта жестокая пытка, которую уже невозможно было выносить.
Вспомнился анекдот про говорящую лошадь, которую периодически сбрасывали из-под купола цирка. Коронной фразой номера было то, что после очередного падения многострадальная изувеченная лошадь все равно поднимала голову и спрашивала: “Ну, когда же я сдохну?”
Я, похоже, живуча, как кошка, или как та самая пресловутая лошадь из байки с налетом черного юмора.
Любопытство - отличительная черта женщин и вышеупомянутых кошек. Оно живет само по себе автономно и проявляется порой весьма неожиданно, невзирая ни на какие обстоятельства и положения. Вот и тут оно возникло внезапно и заставило меня изыскать в своем израненном теле остатки жалких силенок и проползти в конец грузовика, чтобы посмотреть, куда это мы едем. Хотя, казалось бы, какая уже разница? Вряд ли мне суждено дожить до конца пути. И что меня ждет там, в этом самом конце? Скорее всего, конец. Простите за тавтологию. Это слово билось в моей голове уже вторые сутки.
Отодвинув непослушными дрожащими пальцами старый затерый брезент, я установила, что мы уже давно выехали из города и движемся по пустыне. Наверно, я какое-то время все же находилась без сознания. Солнце нещадно палило. Было ощущение такой сухости во рту, что, чудилось, еще немного и небо потрескается.
С одной стороны они проявили неожиданное сострадание, запихнув меня в крытый кузов, а с другой - могли бы проявить заботу о дорогостоящей пленнице и оставить хотя бы немного воды. Впрочем, бандиты, наверняка, тоже не уверены, что я не покину этот свет. Так зачем же зря добро переводить?
Долгожданное беспамятство все же наступило, и я начала проваливаться в глубокую, как омут, темноту, где нет мыслей, чувств, желаний.
Пришла в себя от холода. Меня колотило так, что было слышно, как сильно стучат зубы. Так громко, что я испугалась, что они раскрошатся. Спросите, зачем мне зубы, если все равно собралась в ближайшее время ласты склеить? Не знаю… Жалко.
В кузов грузовика, откинув брезент с одной стороны, залез какой-то мужик. В свете костра удалось разглядеть живописного такого бородача со свирепой физиономией. Его грубое обветренное лицо исказилось диким оскалом, призванным изобразить улыбку. Чего: так рад меня видеть? Или это садистское удовольствие при виде не кончающейся агонии жертвы? Может, я уже откинулась и попала в ад? А это злобный приспешник дьявола пришел мне выставить счет?
Демон проявил удивительную жалостность и накрыл меня толстым шерстяным одеялом, подсунув под голову кучу тряпья. Затем поднес к моим губам бутылку с водой. Результатом сих мероприятий была восстановившаяся резко чувствительность, и, как следствие, вернувшаяся беспредельная боль, разрывающая тело и сверлящая мозг.
Промучившись всю ночь, я заснула только под утро. Кажется, я бредила и стонала, а, может, не я. Возможно, это был вовсе не сон, а беспамятство, в котором я плавала где-то в другом сюрреальном мире. Не различая уже, где явь, а где грезы, полностью утратила связь с действительностью. Я лишь чувствовала, что снова еду куда-то в этой адской машине.
Через неплотно задернутый полог виднелась убегающая под колеса грузовика жаркая душная горная тропа, по бокам которой можно было разглядеть островки желто-бурой пожухлой травы вперемешку с пылью. Мы двигались по серпантину в лучах бьющего отвесно жгучего солнца. Я задыхалась.
Мне было уже безразлично: куда и зачем меня везли. И то, что будет дальше. Безразлично абсолютно все. Наступил полный паралич воли. Нет. Одно желание все-таки было. Чтобы это все поскорее закончилось. Я устало ждала неизбежного конца, прислушиваясь к редким все замедляющимся ударам своего сердца и тяжелому учащенному дыханию.
Над моей головой склонился Риз. Он положил мне руку на лоб и хрипло шептал:
- Маленькая моя… глупая… Что ты творишь? Что же ты творишь? - в его глазах, чудилось, страдания было больше, чем того, что терзало мою плоть. До боли, до слез знaкомый голос. Гордый профиль. Ощущение его пaльцев, поглaживaющих мои волосы.
Я чувствовала, что умираю, погружаясь в бездонную черную пропасть, свободная наконец, от своих мук, страха, от людей, одна на дне смерти рядом с тем, кого любила…
