Конечно же, тебе сейчас не до того. Я просто очень рад тебя видеть. Жаль, что при таких обстоятельствах, – он указывает на дом за спиной.
– Она тебя не помнит, – улыбка Хави насмешливая, но в его голосе слышится намек на горечь, словно вкус грейпфрута.
– Что? – Маркус отдергивает руки, будто обжегся. – Я… Что?
Вэл казалось, что смена выражений на его лице от восторженного к сочувственному была резкой, но переход к печали выглядит еще более явным. Сердце сжимается от боли при виде этой полнейшей грусти, искренней обиды. Боже, Вэл снова его ранила.
Снова? С чего она взяла, что такое случалось и раньше? Когда именно?
Ответов не было. Хотя… Маркус спрашивал насчет встречи. Встречи выпускников? Вероятно, они перепутали ее с кем-то из своих бывших одноклассниц. Однако она ощущает разочарование вместо облегчения от понимания, что на самом деле они не знакомы. Хотелось бы ей, чтобы все обстояло иначе.
– Я никогда не ходила в школу, поэтому ни на какую встречу не приглашена.
– Я говорил про встречу участников передачи.
– Какой передачи?
– Ну, знаешь, про… – Маркус осекается, затем меняет тактику и закидывает пробный шар, внимательно наблюдая за Вэл. – Детской передачи. В которой мы все снимались, когда были маленькими.
– Какого хрена? – смех вырывается из зияющего дырами пейзажа ее грудной клетки, раскатывается по сторонам мелким хихиканьем и неожиданно превращается в рыдания.
Впервые за много лет. Вэл даже не может вспомнить, когда в последний раз плакала, когда в последний раз позволяла себе просто…
Чувствовать.
Папа умер, а она по-прежнему здесь, в окружении троих незнакомцев – троих ярких, интересных мужчин, которые знают ее. Вот только она их не знает. Как, очевидно, не знает и себя саму. Если не принимать в расчет возможности, что они лгут или решили подшутить, или…
Маркус снова притягивает Вэл к себе, и она кладет голову ему на плечо. Его большие руки осторожно смыкаются в таком знакомом объятии. Таком же знакомом, как Хави и Айзек. Они действительно встречались раньше и сейчас явно говорят правду. Тогда, возможно, всё же существует способ получить ответы на все вопросы. Спустя тридцать лет, каким бы невероятным это ни казалось.
Вэл глубоко, прерывисто вдыхает и вытирает слезы. В сознании вновь всплывает навязчивый мотив: «Ты в порядке – улыбнись, так надо – подтянись!» Губы сами собой следуют инструкции.
– Всё нормально. А теперь расскажите мне о передаче и о том, откуда мы знаем друг друга. Я на самом деле ничего не помню.
– С какого момента? – уточняет Хави.
Попытка заглянуть в прошлое тут же вызывает желание отказаться от этой затеи. То же самое ощущение возникло у Вэл, когда она сунула руку через дверной проем в день смерти отца. Если в самой глубине сознания и таились образы из детства, то к ним сейчас доступа не было. Слишком давно заперты за плотно закрытыми дверьми, точно никогда и не существовали.
Игнорируя волну разочарования, Вэл пожимает плечами. Проклятая песенка про улыбку так и крутится в голове.
– Я ничего не помню до того, как оказалась на ферме.
– И когда это случилось?
Айзек не сводит с собеседницы внимательных глаз, будто боится взглянуть в сторону.
– Когда мне было восемь.
– В таком возрасте ты нас и оставила, – комментирует Хави. – И потом всё это время провела здесь? – он осматривает окрестности, и Вэл внезапно радуется, что новые старые знакомые не могут видеть ветхую перекошенную лачугу, в которой они с папой жили, в которой ни одна из дверец шкафчиков не висела под правильным углом. В которой требовалось выйти на заднюю веранду, чтобы добраться до отдельно пристроенного туалета. В которой сама Вэл чаще спала в гнезде из одеял в гардеробной, чем в большой скрипучей постели, потому что в ней чувствовала себя слишком уязвимой. Слишком одинокой.
И теперь, в тридцать восемь лет, всё, что она может предъявить посторонним в качестве достижений за взрослые годы, – это похороны в чужом доме и чужое платье. Чужую жизнь.
– Всё это время, ага.
Маркус потирает затылок и косится на ворота. Вероятно, желая побыстрее уехать отсюда и притвориться, что ничего этого не было. Стыдно за нее?
А ей стыдно за себя?
– Мы выбрали самое неудачное время из возможных, – Хави снова демонстрирует свою дорогую улыбку. – Давай обменяемся номерами и созвонимся, когда тебе будет удобнее. Кроме того, – добавляет он, вытаскивая изящный телефон, – нам пора отправляться, чтобы уложиться в график после небольшого отклонения от маршрута.
Не отводя взгляда от Вэл, Айзек пробегает пальцами по своим блестящим каштановым волосам. Они неровно подстрижены и падают почти до плеч, словно он не планировал их отращивать, просто не мог заехать в парикмахерскую.
– Точно, – соглашается Маркус. – Мы не слишком хорошо всё продумали. Просто слишком обрадовались, когда Айзек нашел некролог о твоем отце, и решили заехать повидаться с тобой, – он тепло и сочувственно смотрит на Вэл своими прекрасными глазами. – Еще раз соболезную. Возвращайся в дом. У нас еще будет время поговорить после.
– После чего? – она отчаянно старается удержать троицу из прошлого. Другого шанса приоткрыть давно захлопнутые двери в детство может и не представиться. А даже если не удастся вновь получить свои воспоминания, сгодятся и чужие. Заимствованные воспоминания отлично подходят к ее заимствованной жизни. – Вы должны ехать прямо сейчас? Чтобы успеть на ту встречу?
– Не беспокойся на этот счет, – говорит Маркус. – Никто не ожидает твоего присутствия, потому что… ну, никто не знал, где тебя искать. Кроме того, встреча проводится в аудиоформате. Подкаст или что-то вроде того, – он небрежно взмахивает рукой, демонстрируя пальцы без украшений: лишь на безымянном заметна предательская полоска от недавно снятого обручального кольца. За этим скрывается история, которую Вэл очень хочет узнать. Она хочет узнать истории всех троих. И еще больше хочет узнать собственную историю. – Тем более, раз ты ничего не помнишь, то и причины ехать с нами у тебя нет, – мужчина кривится, явно жалея о выбранных словах. – Конечно, не считая возможности встретиться со старыми друзьями! Но мы обязательно организуем встречу потом, в более удобное время.
Поза Айзека кажется напряженной: каждая мышца его тела напружинена, точно он сдерживается. Чтобы не уйти? Не сболтнуть лишнего? Не взять снова за руку Вэл?
– Мы правда все вместе снимались в детской передаче? – она никак не может поверить в это. Папа никогда не позволял ей смотреть телевизор. Она оглядывается на крыльцо, которое ведет к единственной безопасной двери, и вздыхает. Нельзя ни уйти с похорон отца, ни попросить бывших приятелей остаться. – Обещайте,
