Неделю назад Гошины родители отправили своего подросшего и окрепшего ребенка в летний оздоровительный лагерь с углубленным изучением финского языка. Лагерь располагался на Карельском перешейке, неподалеку от финской границы. Видимо, его организаторы считали, что такое удачное географическое расположение должно способствовать успешному усвоению языка.
Сами же родители отправились на отдых в Турцию, погреться на солнце и поплавать в море.
Изольда Ильинична была против этого лагеря. Она считала, что там ее обожаемого внука не научат ничему хорошему. Но Гошины родители не хотели и слушать ее.
В минувшие выходные Изольда Ильинична навестила внука, хотя добираться до лагеря было очень долго и неудобно: сначала нужно было ехать электричкой до Зеленогорска, а оттуда рейсовым автобусом, который ходил дважды в сутки. Лагерь произвел на нее самое неблагоприятное впечатление – там совершенно отсутствовала наглядная агитация, воспитательная работа была организована из рук вон плохо, а в лагерной библиотеке не было ни «Тимура и его команды», ни «Васька Трубачева», ни «Флагов на башнях».
Этим вечером Изольда Ильинична собиралась на работу, а именно в частный музей нумизматики, где она ежевечерне мыла полы и наводила порядок. Она уже оделась и собиралась выйти из дома, как вдруг зазвонил телефон.
Сердце Изольды Ильиничны забилось от волнения: она сразу почувствовала, что что-то случилось с ее обожаемым внуком. Причем случилось нечто ужасное.
Она схватила трубку – и худшие ожидания тут же оправдались.
Из трубки сквозь треск и шорох донесся незнакомый и не очень разборчивый мужской голос.
– Из лагеря звонят! – прошелестел этот голос. – Насчет отдыхающего Георгия Семипядева!..
Изольда Ильинична схватилась за сердце.
– Что случилось с Гошей?! – воскликнула она слабым от ужаса голосом. – Он жив?!
– Жив, жив!.. – донеслось до нее сквозь треск и шорох. – Еще как жив! Как говорится, живее всех живых! Но он здесь такое устроил... такое устроил!.. Это просто кошмар!
– Что случилось?! – выкрикнула Изольда Ильинична, свободной рукой схватившись за сердце.
Она знала, что ее внук – очень умный и изобретательный мальчик с хорошо развитой фантазией. Например, минувшей зимой он одел в ее сатиновый рабочий халат и косынку учебный скелет в школьном кабинете анатомии, а в костлявые руки скелета вложил ведро и швабру. Подслеповатая учительница анатомии приняла скелет за школьную уборщицу тетю Броню и попросила его навести в кабинете порядок после урока. Поскольку скелет не ответил, учительница подошла поближе, поправила очки... и грохнулась в обморок.
Вот и теперь Изольда Ильинична ожидала чего-то подобного.
– Что с ним случилось? – повторила она, когда треск в трубке немного затих.
– ...Здесь, рядом с лагерем, находится крупный зверосовхоз... в этом совхозе разводят ценных пушных животных...
Треск и шум снова усилились, мужской голос стал совершенно неразборчивым.
– И что же случилось с моим Гошенькой? – безуспешно восклицала перепуганная бабушка.
– С ним – ничего! – прорвался сквозь шумы и помехи голос. – То есть пока ничего... ваш Гоша умудрился выпустить на свободу полторы тысячи норок, куниц и ханориков...
– Кого? – изумленно переспросила Изольда Ильинична. – Каких хануриков? Там у вас зверосовхоз или исправительное заведение? Мне сразу не понравился этот лагерь!
– Не хануриков, а ханориков! – снова донесся до нее искаженный помехами и расстоянием голос. – Это такой пушной зверек, помесь хорька и норки!
– При чем здесь ваши хорьки и норки?! – кричала испуганная женщина. – Что с Гошей?
– С Гошей все нормально... пока! – повторил мужчина. – Вот с пушными животными... и еще с птицей...
– С какой птицей? А птица-то при чем? Из-за какой-то одной птицы столько шума!
– Из-за одной?! – донеслось сквозь помехи. – Если бы из-за одной! Тут у нас неподалеку еще птицефабрика, так туда проникли норки и куницы, которых выпустил ваш Гоша!
– Бедный Гошенька! – застонала Изольда Ильинична. – Я представляю, как он переживает!
– Вам лучше приехать и забрать его! Директор зверосовхоза совершенно озверел, директор птицефабрики разошелся, и я не ручаюсь...
– Я еду! Я немедленно еду! – И Изольда Ильинична понеслась на Финляндский вокзал, едва успев переодеться и взять самое необходимое. А именно бинты, йод и продукты питания для Гоши.
Часом позже к служебному входу частного музея подошла молодая румяная женщина самого деревенского вида в пестрой бесформенной юбке турецкого производства и жизнерадостной цветастой кофточке с рукавами-фонариками. Кофточка едва сходилась на пышной груди, верхняя пуговка была расстегнута. На голове у прекрасной незнакомки была замечательная оранжевая панама, которой она, несомненно, гордилась.
– Кто такая? – строго осведомился у нее охранник.
– Анжела я, – ответила незнакомка, стрельнув глазами, – Извольды Ильиничны племянница. Которая у вас тут прибирается. Из деревни я приехала, из Запечья...
– Вижу, что не из Парижа! – усмехнулся охранник. – А сюда-то ты по какому поводу явилась?
– А я заместо тетеньки, значит, заместо Извольды Ильиничны. Тетенька, она по делам уехала, а меня попросила, значить, вместо нее тут прибраться. А то как же, непорядок будет...
– Заместо тетеньки! – передразнил ее охранник. – Здесь тебе не ларек какой-нибудь, здесь музей, место серьезное! Сюда кого попало допускать не положено!
– Да разве, дяденька, я не понимаю? – проговорила румяная девица, поправив кофточку. При этом сама собой расстегнулась вторая пуговка. – Я ведь не только по машинному доению, я и в Доме культуры прибиралась, у Ивана Сергеевича. Там тоже место серьезное, очаг культуры, и Иван Сергеевич всегда мной доволен был. Так что и вы, дяденька, довольны останетесь!
– Тургенев тебе дяденька! – беззлобно проворчал охранник. – Ладно, племянница, заходи! Что делать – убираться все равно надо, после посетителей мусора полно...
Деревенская деваха напоследок состроила ему глазки и вошла в музей, виляя бедрами.
– Только смотри, до десяти часов заканчивай! – крикнул ей вслед озабоченный охранник. – А то в десять собаки придут, так как бы чего не вышло!
– Управлюсь я, дяденька! – пообещала ему уборщица. – До десяти непременно управлюсь, что тут делать-то! А ежели даже собаки придут – так что я, собак не видала? У нашего пастуха дяди Паши такая собака – просто страх! Ее даже председатель нашего колхоза Никодим Прохорович и тот опасается!
Уединившись во внутренних помещениях музея, новоиспеченная уборщица повела себя очень странно. То есть сначала она принялась довольно небрежно подметать пол, но как только отходила к краю комнаты, где ее не могла видеть видеокамера, она откладывала швабру и принималась осматривать окна.
Все окна в этом помещении были снабжены датчиками, которые срабатывают при попытке разбить или открыть окно. Установив этот неприятный факт, «уборщица» переместилась в коридор, а затем – в туалет. И только здесь ей удалось обнаружить окно, на котором не было датчика.
Убедившись в этом, старательная девушка встала на цыпочки, откинула шпингалет и открыла окошко.
Окно было маленькое и располагалось высоко.
– Ничего, – пробормотала уборщица вполголоса. – Пускай Ленечка потрудится! Не зря же он цирковое училище закончил...
Она высунула в окно руку с белым носовым платком и помахала им, как парламентер перед переговорами о капитуляции.
Решив вопрос с окном, мнимая уборщица вернулась в музейный зал. Здесь она наскоро завершила уборку и направилась к выходу. Однако перед выходом задержалась и, незаметно наклонившись, высыпала в углу аппетитные хрустящие подушечки.
Проходя мимо охранника, «уборщица» кокетливо улыбнулась ему, поправила кофточку и проговорила нараспев:
– Ну, до свиданьица, дяденька! Может, еще увидимся...
– Тете привет! – напутствовал ее охранник.
