Нянюшка моя все давно поняла. Сразу поняла. Она всегда поможет. Она Леше всегда помогала и мне. Она всегда нас любила. Нас, но не Михаила.
И она мне все говорила правильно. Граф Никитин на мне не женится. Да даже если бы я не вышла замуж за Забелина, он на мне все равно никогда бы не женился. Не то происхождение.
Наверное, здесь стоит вкратце рассказать историю нашей семьи. Я прячу дневник. Я не хочу, чтобы его прочитал кто-то из моих родственников или слуг. Он не должен попасть в руки моих современников. Но надеюсь, что потом его прочитают мои потомки. Я уже говорила. Может, моя праправнучка? Вдруг она унаследует мою страстность, а мой дневник ей поможет строить отношения с мужчинами? Когда тетрадь закончится, я попрошу у дядьки Степана немного раствора, чтобы смазать те последние два кирпича… Сейчас их можно выдвинуть – и я убираю дневник в свой личный тайник. Я тогда попросила брата оставить место для тайника. Мало ли что еще придется спрятать…
Поэтому я пишу только в квартире брата. Я приезжаю сюда каждый день. Я смотрю на него, пишу и плачу… Стараюсь, чтобы слезы не падали на страницы и не размазывали чернила. Вот, платочек весь промок. Но я приезжаю с запасом платочков. Сейчас достану следующий – и он тоже быстро промокнет. Но что поделаешь?
У Лешеньки, моего любимого старшего брата, на лице маска. То есть это не совсем маска… Это накладной нос. Серебряный. Своего носа у Лешеньки больше нет. На его месте зияет черная дыра. Жуткая черная дыра. Он уже не узнает меня. Он никого не узнает. Он сидит в высоком кресле за столом, на котором выложены его любимые вещи – его карманные часы, перстень, большое распятие, которое он всегда носил на груди и которое во время войны спасло ему жизнь, потому что по нему пришелся вражеский удар… Еще здесь стоит его письменный прибор, лежат его чертежные инструменты, книги… В свое время доктор посоветовал сажать его каждый день за стол, на котором лежит то, что было важно для него при жизни. При активной жизни – он же еще жив! Я неправильно выразилась. Эти вещи могут помочь вернуть его «в сегодня». Но не помогают. Он вроде смотрит на них. Но не видит. Хотя если ему на лицо падает солнечный луч, он его чувствует и отворачивается. И от света отворачивается. Как я понимаю, ему больно, если свет падает ему на глаза. Но кажется, что он не понимает, когда рассветает, а когда темнеет. И это несмотря на большие окна в его комнате. И выходят они в парк. Дом стоит не у самого парка, а через улицу, по которой иногда грохочут экипажи. Наверное, вначале тут построили дома, а потом разбили парк. Я просто не знаю. Когда тепло, я открываю окно, чтобы в комнату ворвался свежий воздух, запах листвы, а отсюда выветрился запах болезни. Улица, отделяющая Лешенькин дом от парка, совсем неширокая. Деревья, можно сказать, растут рядом. Весной здесь пахнет сиренью. Но открывать окно можно, только когда тепло. Лешенька очень мерзнет. А когда в нашем Санкт-Петербурге тепло? Очень недолго… Но доживет ли Лешенька до зимы? А до весны, когда зацветет сирень? Лешенька – военный инженер. Он – умница. Сколько крепостей он построил и сколько перестроил, несмотря на свои относительно молодые годы. Он изучал крепости маркиза де Вобана до войны 1812 года вместе с молодыми французскими военными инженерами, а потом они оказались по разные стороны баррикад. Лешенька говорил, что маркиз де Вобан – самый выдающийся военный инженер всех времен и народов. Михаил, наш брат, с ним спорил. Откуда ты знаешь? Ты же не ездил по всему миру, только по Европе. А если вспомнить древнюю историю? Во все времена были выдающиеся военные инженеры, каждый старался для своей страны, для своих соотечественников. Лешенька хотел объездить весь мир, посмотреть крепости не только в Европе. Вобан участвовал в пятидесяти с лишним осадах и ста с лишним сражениях. Лешенька мечтал побить его рекорды, но… Его кумир Вобан прожил больше семидесяти лет, а Лешенька… Думаю, он не доживет до своего тридцать третьего дня рождения. И он уже, можно считать, мертв…
Мы живем в Санкт-Петербурге, но у нас есть три имения. Или уже больше? Мои предки – помещики, они никогда не были особо богатыми, но и не бедствовали. Богатым стал дед. Его дело продолжил отец. Теперь продолжает мой брат Михаил. Он вполне мог уже приобрести еще одно имение. Или не одно. Мне он не сообщает.
Наша семья изготовляет кирпичи. «СвiридовЪ» – вот это наши кирпичи. Дед это придумал: и первую, и последнюю букву сделать заглавными. Наша фамилия стоит на самих кирпичах, на заводских бумагах, над входом во все наши заводы – и везде так пишется. Чтобы все сразу понимали: это те самые Свиридовы. Правда, я теперь Забелина. И дело Свиридовых будет продолжать и уже продолжает наш брат Михаил и его дети. Не дети Алексея. Не мои дети. Не дети Степушки. Степушка – это наш самый младший брат. Хотя у Алексея детей нет и уже не будет. У Степушки еще нет, но надеюсь, что будут. А у меня есть сын от Забелина и… я беременна, как уже сказала. И еще неизвестно, сколько детей я рожу. И от кого.
Наша маменька родила одиннадцать детей. Алексей родился первым. Здоровый, крупный ребенок, никогда ничем не болел, пока… Проклятый сифилис! Вторым родился Михаил. Тоже здоровым и крепким. У них полтора года разницы, одни мать и отец, но они совсем не похожи друг на друга. Даже внешне не похожи! Алексей – красавец, в нашу маменьку. Михаил же пошел в отца. Во всем пошел в отца.
