Читаем без скачивания Я вернусь через тысячу лет. Книга 3 - Исай Давыдов

Вслед за Руженой у пиано как-то почти незаметно оказалась Розита, легко пробежала пальцами по клавишам, и знакомая старинная мелодия вдруг выпорхнула в зал. А на сцене уже стояла мама и вполне прилично — с моей, понятно, точки зрения! — пела на еврейском языке «Тум, балалайка, шпиль, балалайка!» Такую же, в общем-то, древность, как и «Очи чёрные».

Это был почти сверхэкспромт. Зал понял. Аплодировали маме долго.

— Откуда у тебя такое блестящее знание еврейского языка? — спросил я маму, когда она вернулась на место.

— Я его совсем не знаю. — Мама пожала плечами.

— А «Балалайка»?

— Это с Антарктиды. Мы там много чего пели. Такой же был молодёжный интернационал. Как здесь.

На сцене проникновенно пел протяжную турецкую песню Омар Кемаль, а возле меня стояла Розита и шептала:

— Эрнесто ногу подвернул. Ты не можешь заменить его в «байле»?

— С чего вдруг?

— С того, что у тебя получается.

— Эрнесто с чего ногу подвернул?

— Он сам не свой. Его сегодня в Совет выбрали. Он не хотел. Говорит, это будет мешать работе.

— Вместо кого выбрали?

— Вместо Вебера… Так ты пойдёшь на сцену?

— Только безо всяких переодеваний!

Розита на секунду задумалась, потом согласилась:

— Может, оно и лучше. Сразу видно — экспромт. Сегодня это главный принцип концерта.

Она увела меня за кулисы, и после Омара на сцену выскочили мы.

— Как в космосе! — успела шепнуть Розита. — Давай точно как в космосе!

Она, видно, боялась, что будет хуже. Но получилось, мне кажется, даже лучше. От полного моего отчаяния!..

Когда в космосе плясали мы с Розитой кубинскую «байлю», — всё было впереди. Мы были полны надежд. И мысли не возникало, будто что-то может быть у нас в последний раз. Всё было в первый! А сейчас всё главное, всё самое прекрасное было позади. И я выкладывался полностью. Потому что, может, и это — в последний раз? Ни за что не угадаешь, когда настигнет тебя последний танец, последняя ночь, последняя сладкая «остановка» в биолёте с прекрасной женщиной. Ни за что не угадаешь!

Не было у нас с нею «проводов любви». Всё оборвалось так стремительно! Но в этот танец, кажется, невольно вложил я наши проводы…

Мы остановились в полной тишине. Зал замер. Неужто настолько плохо?

И тут обрушились аплодисменты.

Я посмотрел на маму. У неё в глазах стояли слёзы. Похоже, она безошибочно поняла, что у нас позади.

В третьем ряду я отыскал Вебера. В его голубых глазах застыл страх. Перед тем, что будет. Или может быть…

Непроницаемые узкие глаза Неяку смотрели иронично и подозрительно: «У вас всё впереди? Или уже позади?»

Миндалевидные индийские очи Светы были снисходительны: «Ну, побесись, братик, побесись… Пройдёт! Перебесишься!»

Почему-то именно в этот момент я вдруг почувствовал, что появилась у меня старшая сестра, которая может вот так подумать и даже сказать. По-родственному… Раньше не воспринимал я Свету как старшую сестру…

И только Лу-у была в полном восторге, и в глазах её сияло счастье. Ничего она не поняла, кроме того, что я так лихо умею дрыгать ногами.

После этого какая-то часть концерта для меня будто провалилась. Никак не воспринимал её. Перед глазами были только руки, ноги да чудесный ласкающий взгляд Розиты — в бешеном танце, в бешеном темпе. Снова и снова! Как в бреду…

Выплывать из бреда стал я, когда на сцену тихо вышли супруги Косовичи со скрипкой и альтом.

— Паганини, — тоненьким голоском объявила моя тёзка, Алессандрина, которую в «Малахите» называли так же, как меня — «Сандра». — Соната номер три, — уточнила она. — Обычно исполняют её с гитарой. А мы давно исполняем с альтом. Судите сами!

И чистым звонким горным ручьём, с хрустальными перепадами и водопадами, с редкими тихими заводями, понеслась с заснеженных вершин пронзительная мелодия. И в ней сразу сосредоточились для меня и трагическая жизнь самого Паганини, и детские да юношеские мои мечты о том, чтобы побродить по прекрасной Италии. Но на Земле этого я не успел. Лишь в стереокино гулял по итальянским городам да в неподвижных голограммах осторожно трогал неповторимые мраморные скульптуры.

Судить об уровне исполнения я не мог — не тот знаток… Для меня оно было прекрасно! Как и то бесконечно далёкое в пространстве и во времени место, где познакомился я с миниатюрной итальянкой Сандрой.

Я спешил тогда в киберлабораторию «Малахита», и звонкий девичий голос окликнул меня на одной из аллей:

— Сандро! Сандро!

Я обернулся и увидел, что незнакомая девчонка смотрит мимо меня и подзывает кого-то рукой. Шёл первый «малахитский» месяц. Мы ещё мало кого знали. Тысяча девчат со всего мира, тысяча парней…

— Вы ко мне? — растерянно спросил я.

Она отрицательно помотала головой, и в это время из боковой аллеи донеслось:

— Эля, я тут!

Прелестное маленькое создание вывернулось из-за кустов, почти ребёнок — однако со вполне развитыми женскими формами.

— Ты тоже Сандра? — спросило меня это создание и лучезарно белозубо улыбнулось.

— Тоже, — согласился я.

— Тогда будем знакомы, тёзка! — Она протянула крохотную ручку. — Сейчас ты нас извини — мы бежим в музыкальную студию. Если интересуешься скрипкой, приходи туда!

Скрипкой я не интересовался, в музыкальную студию не пошёл, некогда было. Но Сандру Тонелли быстро выделил среди других «малахитских» красавиц и улыбался ей ничуть не менее лучезарно, чем она мне. Дальше этих улыбок на бегу дело не двигалось. Она не заговаривала, я — тоже.

А вскоре в мою жизнь тихо, незаметно, но прочно вошла Бирута.

Улыбки наши с Сандрой она, разумеется, засекла, поинтересовалась как бы между прочим их предысторией, и ехидно подытожила:

— Знаешь, как звали бы вас, если бы вы вдруг поженились?

— Как?

— Сандры! Очень благозвучно! Почти как «крокодилы».

Насколько я понял, миниатюрная скрипачка Сандра не очень-то и огорчилась, когда несколько раз подряд увидела меня рядом с Бирутой. Возле Сандры в это же примерно время появился чернокудрый красавец с громадными карими глазами и с бровями, которые срослись над переносицей. Это был единственный серб, отпущенный его страной в наш «Малахит» за всю его историю. Звали его Милован Косович, изучал он строительные механизмы и уже в «Малахите» строил новые корпуса. Как практикант, понятно. А я, тоже как практикант, ремонтировал и заменял на его участках киберустройства.

Не знаю уж почему, но особой дружбы с этой парой у нас не возникло. Может, сказалось молчаливое отталкивание Бируты? Может, это были первые робкие проблески её последующей болезненной ревности? Отношения с Косовичами так и ограничились молчаливыми улыбками и отчётливой взаимной симпатией. Никакое общее дело Бируту и меня с ними не сближало. Их поглощала музыка, а мы с Бирутой могли её только слушать. Сандра позже прославилась в «Малахите» ещё и как фотограф-художник. Её уральские пейзажи были потрясающими. Она видела то, чего сами уральцы не замечали. Но я мог только любоваться ими. В моей практике фотография всегда была лишь техническим подспорьем, и не более. На искусство в этой области я был не способен.

Как, впрочем, и в других…

Здесь, на Рите, Сандра вела музыкальные занятия в школе и в интернате для малышей. Милован пропадал на стройплощадках. Отношения мои с ними оставались такими же, как и в «Малахите»: лучезарные улыбки и короткие приветствия. Но почему-то я чувствовал, что стоит сделать один шаг — всего шаг! — к ним, и оба сразу раскроются навстречу. И всё у нас будет легко и просто, как у старых друзей.

Вот только сделать этот шаг всё время было некогда…

После Косовичей настала полуминутная пауза, и вдруг откуда-то сзади негромкий голос нашего командира Пьера Эрвина отчётливо произнёс:

— Се-си-бон…

Все привычно притихли, как всегда притихали, чтобы услышать, что он скажет. Редко он говорил, но неизменно метко.

— Се-си-бон… — повторил он уже чуть напевно и вышел в проход между последними рядами.

А на сцене уже изгибался Джим Смит со сверкающим саксофоном и выводил мелодию бессмертной песни, слова которой обновлялись каждые полвека, а настрой сохранялся неизменным. И Нат Ренцел с гитарой стоял вальяжно на краю сцены, и натянутая, словно струна, Изольда Монтелло с мандолиной — на другом краю. И откуда-то сверху, с какой-то закулисной лестницы, высунулся сквозь малиновое полотнище занавеса длинный тромбон с сурдинкой, а за ним виднелась рано лысеющая голова Грицька Доленко. И я понял, что это не экспромт, а программная, плановая концовка концерта. Но — «под экспромт»! И слова песни были новые, наши, здешние. То ли сам Пьер их написал, то ли Розита…

— Хорошо, — пел Пьер, — что мы все вместе и добры друг к другу. Несмотря на всё, что с нами было. Поверьте, это счастье.