Просто хотел стереть эту дурацкую слезинку, а получилось… Как будто током ударило. Ее кожа — такая нежная. И она так испуганно замерла, как пойманная в руку птичка. Я видел, как расширились ее зрачки. И, клянусь, мне захотелось… поцеловать ее. Прямо там, в этом убогом кабинете, под прицелом тюремных камер.
Бред. Полный бред. Цербер и сантименты. Цербер и нежность. Это же смешно.
Я должен держать дистанцию. Должен помнить кто я и кто она. Она — просто инструмент. Инструмент для моего УДО. Приятный, интересный, но всего лишь инструмент.
И когда я выйду отсюда, наши пути разойдутся. Навсегда. Так будет правильно. Для нее же лучше. Мой мир — не для таких, как она. Он ее сломает, раздавит, испачкает. А я… я не хочу этого. Почему-то не хочу.
«Лучшая ваша благодарность, — сказал я ей, — это если вы и дальше будете приходить сюда и читать мне умные книжки».
И это почти правда. Мне действительно хочется, чтобы она приходила. Снова видеть ее испуганные, но честные глаза. Слышать немного дрожащий тихий голос. Чувствовать ее присутствие рядом, едва уловимый запах ее духов — легкий, цветочный, такой неуместный в этих стенах.
Училка что-то меняет во мне. Медленно, незаметно. И мне это, черт возьми, не нравится. Потому что это делает меня… уязвимым. А Цербер не может быть уязвимым.
Комиссия по УДО через две недели. Волков говорит, все на мази, шансы стопроцентные. Характеристика от начальства колонии — идеальная. «Встал на путь исправления, активно участвует в культурной жизни учреждения, проявляет тягу к знаниям». Смех, да и только.
А теперь еще и эта бумажка от «учительницы» добавится. «Продемонстрировал глубокий интерес к русской классической литературе, обладает аналитическим складом ума, способен к эмпатии и нравственной рефлексии». Блядь, какие слова умные знает. Эмпатия. Рефлексия.
Еще несколько «уроков». Еще несколько часов рядом с ней. А потом — свобода. И новая жизнь. В которой для таких, как Анна Викторовна, места быть не должно.
Или… все-таки должно?
Я отгоняю эти мысли. Они разрушительны.
Но когда закрываю глаза, пытаясь уснуть на своей жесткой тюремной койке, снова вижу ее лицо, серые глаза. И чувствую на кончиках пальцев тепло ее нежной кожи.
Черт. Что она со мной делает?
Глава 9
Анна
После того разговора и прикосновения Цербера что-то неуловимо меняется в атмосфере наших «уроков». Исчезает былая напряженность, скованность. Не то чтобы мы становимся друзьями — это слишком абсурдно, учитывая, кто он и кто я, — но между нами возникает какое-то хрупкое, едва ощутимое доверие. Или его подобие.
Алиев все так же внимательно слушает, спорит со мной о героях книг, об их мотивах, о добре и зле, и в этих спорах я иногда вижу проблески его настоящего «я» — не безжалостного заключеного, а человека умного, наблюдательного, с собственным, пусть и искаженным, кодексом чести.
— Как думаете, Анна Викторовна, — спрашивает он, задумчиво глядя в окно, за которым моросит мелкий дождь, — Иешуа действительно простил Пилата? Или это просто красивая сказка для утешения слабых?
— Мне кажется, он простил. Потому что прощение — это не слабость, а сила. Сила подняться над обидой и болью. И дать шанс другому человеку. И себе самому.
— Вы действительно так считаете? Что любого можно простить? Даже… самого страшного предателя?
В его голосе звучат такие нотки затаенной боли, и у меня сжимается сердце. Я понимаю, что этот вопрос для него — не просто отвлеченное рассуждение о литературном герое. Это что-то очень личное.
— Я думаю… да. Если человек искренне раскаивается. И если он готов искупить вину.
Алиев хмыкает и отворачивается.
— Искупить… Легко сказать. Иногда искупление невозможно. Иногда единственное, что остается, это месть.
От этих слов мне становится не по себе. Я снова вижу в его глазах тот холодный безжалостный блеск, который так пугал меня вначале. Цербер никуда не делся. Он просто затаился.
До его комиссии по УДО остается неделя. Волнение нарастает. Не только у него — я это чувствую по его напряженным желвакам, по тому, как он иногда сжимает кулаки, — но и у меня.
Я ловлю себя на мысли, что мне… не все равно, каким будет решение комиссии. Я хочу, чтобы его выпустили. Не потому что от этого зависит получу ли я вторую часть гонорара — на деньги уже все равно, — а потому, что я вижу, что этот мужчина заслуживает второго шанса.
И еще — потому что мне страшно представить, что эти «уроки» закончатся. Что я больше не увижу его, не услышу его голос, не буду спорить с ним о книгах. Эта мысль вызывает какую-то странную сосущую пустоту в груди.
На предпоследнем «уроке» Цербер особенно молчалив и задумчив. Мы почти не говорим о литературе. Он просто сидит, смотрит на меня, и в его взгляде есть что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.
— Анна Викторовна, — говорит он наконец, — спасибо вам.
— За что, Дамир Анзорович? — теряюсь я.
— За все. За то, что вы… были здесь. За то, что вы такая, какая вы есть. Наивная, честная, упрямая. Вы как глоток свежего воздуха в этой затхлой дыре. Вы напомнили мне, что в мире есть что-то еще, кроме грязи и дерьма…
Я не знаю, что ответить. Его слова трогают до глубины души. И одновременно вызывают какую-то необъяснимую тревогу.
— …Когда выйду отсюда, — продолжает Цербер, не сводя с меня глаз, — я найду вас, Анна Викторовна.
Мое сердце пропускает удар.
— Зачем? — шепчу, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— Просто… чтобы убедиться, что у вас все в порядке. И чтобы… отдать долг.
— Какой долг, Дамир Анзорович? Вы мне ничего не должны. Наоборот, это я вам…
— Должен, — он мягко, но настойчиво перебивает меня. — У меня есть принцип, Анна Викторовна: я всегда плачу по счетам. По всем счетам. И хорошим, и плохим.
Его слова звучат как обещание. И как угроза. Я не знаю, как их расценивать.
Когда ухожу, он задерживает меня у двери.
— Анна… — впервые Алиев называет меня так — без отчества. Легко касается моего локтя, и от этого простого прикосновения по моей коже снова пробегает волна горячего тока. — Берегите себя.
— И вы… Вы тоже, Дамир, — отвечаю, не смея поднять глаза.
Все оставшееся время до комиссии я хожу как на иголках. Пытаюсь убедить себя, что мне все равно. Что как только Алиев выйдет, я получу свои деньги, и наши пути разойдутся навсегда. Так будет правильно. Так будет безопасно.
Но где-то
