эмоцию: то ли боль, то ли тоску, то ли что-то еще, чему не могу найти названия. Потом он хмыкает и снова утыкается в книгу.
— Продолжим, пожалуй. Интересно, чем все закончится у вашего Мастера и его ведьмы.
* * *
Следующим утром, когда прихожу в больницу навестить Лизу, меня встречает взволнованная, но сияющая мама.
— Анечка, ты не поверишь! — её голос дрожит. — Сегодня звонили сверху! Какой-то… какой-то анонимный благотворитель полностью оплатил операцию Лизоньки! И не только операцию, но и весь курс реабилитации! Представляешь?! Всю сумму! Нам больше не нужно ничего искать!
У меня подкашиваются ноги. Опускаюсь на стул в коридоре, не в силах вымолвить ни слова. Слезы сами собой льются из глаз — слезы облегчения, благодарности, какого-то оглушительного неправдоподобного счастья. Лиза будет жить! Лиза будет здорова!
— Кто это мог быть, мама? — спрашиваю, когда немного прихожу в себя.
— Не знаю, доченька, — мама всхлипывает, обнимая меня. — В клинике сказали, что он пожелал остаться неизвестным. Просто добрый человек. Сказал, что прочитал о нашей беде в интернете, на каком-то форуме, где мы просили о помощи, и решил помочь. Господи, неужели на свете еще остались такие люди?!
Добрый человек. Анонимный благотворитель. Я сижу, как громом пораженная, а в голове навязчиво стучит одна-единственная мысль, от которой становится холодно и страшно. Неужели… неужели это он? Дамир Алиев?
Эта мысль кажется совершенно абсурдной, дикой. Зачем ему это? Ему — жестокому, циничному уголовнику, который презирает все человеческое? Какая ему выгода? Или я ошибаюсь? Может быть, тот «светлый уголок», о котором я так наивно говорила, действительно существует в его душе?
Какое-то непонятное смятение, тревога, почти страх наполняют меня. Если это он, то почему он это сделал? И почему тайно? И что мне теперь делать? Продолжать эти «уроки» как ни в чем не бывало? Делать вид, что я ничего не знаю, ни о чем не догадываюсь?
* * *
На следующий «урок» я иду с тяжелым сердцем. Я не знаю, как себя вести, что говорить. Алиев встречает меня как обычно. Спокойный, чуть насмешливый, непроницаемый. Ничем не выдает своего участия в судьбе Лизы. Мы снова читаем Булгакова.
— Рукописи не горят, — произносит он задумчиво, глядя куда-то мимо меня.
И в его голосе мне слышатся какие-то новые, незнакомые нотки.
Я не выдерживаю.
— Дамир Анзорович, я… я хочу вас поблагодарить.
Он медленно поворачивает голову, смотрит на меня темным внимательным взглядом.
— Поблагодарить? За что же это, Анна Викторовна? За то, что я прилежно изучаю с вами русскую классику? Так это вроде бы мне нужно вас благодарить. За ваше терпение.
— Нет… За другое. За мою сестру. За Лизу.
На его лице не дрогнет ни один мускул. Взгляд остается таким же спокойным, почти безразличным.
— Не понимаю, о чем вы, Анна Викторовна. Какое я имею отношение к вашей сестре?
— Я знаю, что это вы, — вырывается у меня почти шепотом. — Что это вы оплатили её операцию. Пожалуйста, не отрицайте.
Он молчит несколько секунд, постукивая пальцами по столу. Потом криво усмехается.
— Даже если и так, Анна Викторовна, какое это имеет значение? Считайте, что это… мой небольшой вклад в развитие отечественной медицины. Или просто… каприз богатого человека, которому некуда девать деньги. Какая разница?
— Но зачем?
Смотрю на него, пытаясь разгадать загадку этого человека, полного таких невероятных противоречий.
Он чуть наклоняет голову, и в его глазах снова появляется тот самый огонь.
— Зачем люди делают добрые дела, Анна Викторовна? Может, чтобы замолить грехи? Может, от скуки? А может, им просто… иногда хочется побыть хорошими. Даже таким, как я. — Он делает паузу, его взгляд становится серьезным. — Просто забудьте об этом, Анна Викторовна. И никому ни слова. Договорились?
— Но я не знаю, как вас благодарить, — волнуюсь, и слезы снова подступают к глазам.
— Лучшая ваша благодарность, — он чуть улыбается, и на этот раз в его улыбке нет цинизма, только какая-то непонятная мне грусть, — это если вы и дальше будете приходить сюда и читать мне умные книжки. И рассказывать о том, что есть на свете что-то, кроме грязи, денег и предательства.
Может, я и вправду чему-нибудь научусь у вас. Например, снова верить людям. Хотя бы некоторым.
Цербер протягивает руку и неожиданно легко, почти невесомо, касается моей щеки, стирая кончиком большого пальца непрошеную слезинку. Его прикосновение теплое, почти нежное.
И от этого простого жеста по всему моему телу пробегает волна обжигающего тока. Я замираю, боюсь пошевелиться, боюсь дышать.
Он тут же отдергивает руку, словно сам испугался своего порыва. Его лицо снова становится непроницаемым.
— Урок окончен, Анна Викторовна. Можете быть свободны.
Выхожу из колонии, как в тумане. Его прикосновение все еще горит на моей щеке. И я понимаю, что что-то необратимо изменилось. Между нами. И во мне самой. Этот опасный человек почему-то становится мне… небезразличен. И это пугает меня больше всего на свете.
Глава 8
Цербер
Конечно, училка догадалась. Я так и думал. И это… меняет дело.
Я видел, как она смотрела на меня сегодня. Уже не со страхом. Ну или не только со страхом. Там было что-то еще. Удивление. Благодарность. И… что-то похожее на интерес? Или мне просто показалось?
«Зачем люди делают добрые дела, Анна Викторовна?»
Хороший вопрос. Я и сам себе его задавал не раз за последние дни. Зачем я это сделал? Не из желания замолить грехи. В эту чушь я не верю. И не от скуки. У меня дел хватает даже здесь, в этих четырех стенах.
Может, потому что я увидел в ее глазах то самое отчаяние, которое когда-то испытывал сам? Когда остался один на один с бедой, когда весь мир против тебя и нет никого, кто бы протянул руку помощи? И ты готов продать душу дьяволу, лишь бы выбраться из этой задницы…
А может… мне просто захотелось сделать что-то хорошее? Просто так. Без всякой выгоды. Впервые за очень много лет. Чтобы доказать самому себе, что я еще не окончательно превратился в того монстра, каким меня считают. И каким я сам себя иногда чувствую.
Когда она говорила «спасибо», у нее дрожал голос, а в глазах стояли слезы. Такие чистые, искренние. Не крокодиловы, как у тех продажных шлюх, которые рыдали у меня на плече, выпрашивая очередную побрякушку. Эти слезы… они что-то зацепили во мне. Что-то очень глубоко.
И когда я коснулся её щеки… Черт, я сам не понял, как это произошло. Рука сама потянулась.
