и сообщит все детали. И помните, Анна Викторовна, — его голос на мгновение становится жестче, — Дамир Анзорович — человек, скажем так, с непростым характером и богатым жизненным опытом. Очень непростой. Поэтому будьте… предельно корректны. И, пожалуйста, не задавайте лишних вопросов. Просто делайте свою работу. Хорошо делайте. И все будет в порядке.
Глава 2
Цербер
Волков опять что-то намудрил! Учителка. Литература…
Искусствоведение для особо опасных. Цирк с дрессированными конями, да и только. Как будто какая-то сраная бумажка от какой-то зачуханной девицы в очках и с вечной указкой в потной ладошке сможет реально повлиять на решение комиссии. Да у меня и без этой показухи все рычаги давно схвачены, все нужные ниточки аккуратно дернуты, все, кому надо, получили свои «аргументы» в хрустящих конвертах.
— Цербер, она придет завтра, — заявил Волков вчера во время нашего короткого свидания через решетку. — Молодая, симпатичная, интеллигентная. Проверенный человек. Просто подыграй немного, ладно? Сделай умное лицо. Пара фраз о высоком, о смысле бытия, задумчивый взгляд в окно… Ну ты понял. Для картинки. Чтобы все выглядело максимально натурально и убедительно для этих кабинетных крыс из комиссии.
Цербер. Так меня здесь называют. За глаза, конечно. Хотя некоторые смельчаки и в лицо рискуют. Да и не только здесь. Это прозвище давно прилипло ко мне, как вторая кожа.
Прозвище, которое заставляет многих нервно сглатывать слюну и учащенно дышать, ощущая неприятный холодок, ползущий вдоль позвоночника. И правильно, черт возьми, делает.
Страх — лучший инструмент управления, самая твердая валюта в моем мире.
Я лениво смотрю в узкое зарешеченное окно своей одиночной камеры. «Люкс», как шутят вертухаи. Привычный до тошноты знакомый пейзаж: серый бетонный забор, увенчанный спиралями колючей проволоки, клочок пасмурного неба.
Еще немного… Совсем немного осталось, и скоро я снова вдохну полной грудью пьяняще-сладкий воздух свободы. И тогда… Тогда я верну себе все до последней копейки, что у меня нагло отняли эти суки. И даже больше. С большими процентами. Возможно, кровью. Я не злопамятный, просто память у меня хорошая. Очень хорошая.
Эта училка… Забавно. Придет читать мне нудные, как проповедь, нотации о вечном, добром, светлом, о пагубности моего жизненного пути. Ну что ж, посмотрим. Хоть какое-то, пусть убогое, но новое развлечение в этой беспросветной рутине тюремных будней. А то от местных рож уже реально тошнит.
Начальник оперчасти сегодня утром заходил — тоже что-то долго и нудно мямлил про «необходимость демонстрации примерного поведения» перед предстоящей комиссией по УДО. Смотрел на меня с плохо скрываемой застарелой опаской. Как и всегда. Знают, сволочи, что даже здесь, в этих каменных стенах, я решаю многое. Один мой небрежный кивок — и чья-то никчемная жизнь в зоне может круто и очень неприятно измениться. Или оборваться.
Пусть приходит эта училка. Посмотрим, что это за «спасительница заблудших душ». Может, она хоть немного скрасит последние, самые тягучие, дни моего вынужденного «отдыха» от мирской суеты. А если будет слишком назойливой или непроходимо глупой — быстро поставлю на место. Я это умею делать. Очень хорошо умею. Жизнь научила.
Глава 3
Анна
Контрольно-пропускной пункт колонии строгого режима встретил меня атмосферой казенной неприветливости и затаенной угрозы. Высокий серый забор с колючей проволокой поверху, массивные железные ворота, люди в форме с непроницаемыми лицами и усталыми глазами.
Унизительная процедура обыска, когда чужие равнодушные женские руки бесцеремонно ощупывают твое тело, заставляют выворачивать содержимое сумки на металлический стол.
Я сжимаю зубы до скрипа, стараясь сохранить остатки самообладания и не выдать своего волнения. Потом длинные гулкие слабо освещенные коридоры с обшарпанными стенами, выкрашенными в тошнотворный казенный зеленый цвет. От него начинает мутить.
Меня провожают не в привычную для таких мест комнату для свиданий, разделенную толстым мутным стеклом и оборудованную переговорным устройством, а в специальный кабинет, похожий на школьный. «Для создания более неформальной и доверительной обстановки», — пояснил Волков ухмылкой. Эта вызывает еще более сильное беспокойство и плохое предчувствия. Один на один с… таким человеком.
Меня встречает хмурый капитан лет сорока, с уставшим невыспавшимся взглядом пустых выцветших глаз.
— Проходите, учительница, — бросает он равнодушно, даже не взглянув на меня. — Цербер… То есть Алиев сейчас подойдет. Ждите здесь. И без фокусов.
Он указывает на неприметную дверь в конце коридора.
Кабинет действительно отдаленно напоминает учебный класс. Старый потертый деревянный стол, два колченогих стула, пыльная, исцарапанная школьная доска на стене.
И, конечно, массивные железные решетки на единственном окне, безжалостно перечеркивающие вид на унылый тюремный двор. Я сажусь на один из стульев — тот, что подальше от двери, — кладу на стол принесенные с собой книги: томик Пушкина, потрепанный экземпляр «Преступления и наказания» Достоевского.
Руки заметно дрожат, и я торопливо прячу их под стол, сцепив пальцы в замок. Дыхание перехватывает от волнения.
Дверь со скрипом открывается, и в кабинет входит он. Дамир Анзорович Алиев.
Цербер.
Я ожидала увидеть грубого, неотесанного громилу с тяжелой челюстью, тупым наглым взглядом и звериными повадками, который всем своим видом излучает угрозу. Но этот мужчина… Он не такой. Он высокий, широкоплечий, но не грузный, не массивный. Под тонкой тканью тюремной робы угадывается мощная тренированная мускулатура.
Движения уверенные, плавные, почти кошачьи, как у хорошо отлаженного смертоносного хищного механизма, знающего свою силу. Короткая стрижка темных, почти черных, волос, открывающая высокий лоб. Резко очерченный волевой подбородок, чуть выступающие скулы. И глаза…
Пронзительные, темные, почти черные глаза смотрят на меня внимательно, изучающе, с какой-то едва заметной ленивой насмешкой. Их взгляд словно скользит по мне, ощупывает, почти раздевает, заставляя чувствовать себя неуютно, беззащитно.
На правой скуле чуть ниже глаза я замечаю тонкий белый шрам, который, как ни странно, добавляет и без того мужественному лицу оттенок дьявольски опасной привлекательности.
Когда мужчина небрежно кладет руки на стол, я замечаю на его сильных предплечьях витиеватые татуировки, выглядывающие из-под закатанных рукавов.
Он даже в робе выглядит… невероятно властным. Как изгнанный король, не утративший своего величия. От него исходит аура силы, уверенности в себе и какой-то первобытной опасности.
— Анна Викторовна, я полагаю?
Голос низкий, глубокий, с едва уловимой, но будоражащей хрипотцой. От этого голоса у меня по спине пробегают колючие мурашки. Невольно ежусь.
— Да. Здравствуйте, Дамир Анзорович.
Стараюсь, чтобы голос не дрожал, чтобы звучал уверенно, по-деловому. Получается из рук вон плохо. Голос предательски срывается на последнем слове.
Он усмехается. Одними уголками губ. Эта усмешка не касается его глаз — они остаются холодными, внимательными и чуть насмешливыми.
— Ну
