обычно. Лизе назначили дату операции. Через три недели.
Деньги нужны как можно скорее, чтобы внести предоплату и забронировать место в клинике. Три недели. Такой короткий срок. Мое сердце снова сжимается от страха. Я должна получить эти деньги. Любой ценой. И Дамир Алиев — мой единственный, пусть и такой сомнительный, но шанс.
Глава 6
Цербер
Аня. Да, именно так я стал называть ее про себя. Аня. Звучит как-то… по-домашнему, что ли. Хотя какая она мне, к черту, домашняя?
Она не просто читает мне эти свои заумные книжки, от которых у нормального человека мозги набекрень съедут. Она, сама того не понимая, заставляет что-то там, внутри меня, шевелиться.
Что-то, что я давно считал умершим, выжженным каленым железом, похороненным под толстым слоем цинизма и жестокости. Совесть? Душа? Смешно, ей-богу. Если бы у меня была эта самая совесть, я бы сейчас не сидел здесь, в этой вонючей дыре. И не был бы тем, кто я есть. Цербером.
Но она говорит об этом так… просто. Так искренне, с такой по-детски обезоруживающей верой в глазах.
Как будто действительно верит во всю эту чушь про «светлое начало» и «божью искру». И это, как ни странно, не вызывает у меня привычного раздражения или желания поглумиться. Скорее… какой-то непонятный отклик. Словно давно забытая мелодия, которую вдруг услышал и не можешь выкинуть из головы.
Мне захотелось побольше узнать информации об Ане. В голове не укладывалось, почему такая девушка выбрала работать на зоне…
И я попросил адвоката подготовить отчет.
Волков доложил мне: Ане срочно нужны деньги на операцию для младшей сестры. Очень серьезную операцию, очень дорогую. Поэтому Аня и согласилась на эту работу. Не из-за внезапно проснувшейся любви к педагогике в экстремальных условиях или из-за наивного желания «исправить» меня. Банально — деньги. Все в этом мире крутится вокруг них, проклятых.
Но в ней нет той алчности, какую я привык видеть в людях, особенно в женщинах, которые крутились вокруг меня на воле. Только отчаяние. Глубокое тихое отчаяние. И какая-то внутренняя сила, готовность пойти на все ради спасения близкого человека. Это вызывает… уважение. Да, пожалуй, именно уважение. Редкое для меня чувство.
«Наивная, как ребенок, но со стальным стержнем внутри». Я сам удивился, когда эти слова сорвались у меня с языка. Но это правда. Она не ломается под моим давлением. Боится — это видно невооруженным глазом, — но не ломается. Не прогибается. Держит удар. Не каждая бы смогла.
Сегодня она была особенно бледной, какой-то рассеянной — наверное, расстроили новости из больницы. Я заметил, как она теребила свой дешевый платочек, когда я говорил о законе и совести.
«Что-то случилось, Анна Викторовна?» — спросил я нарочито безразличным, почти скучающим тоном, когда она уже собиралась уходить. Просто чтобы посмотреть на ее реакцию.
Она вздрогнула всем телом, как будто я ее ударил.
«Нет-нет, Дамир Анзорович, все в порядке. Все хорошо. Просто… немного не выспалась, наверное».
Врет. Неумело врет. Я это видел по ее глазам, по тому, как дрогнул ее голос. Девочка совсем не умеет лгать. Еще одно редкое качество в наше время.
— Волков, — говорю во время нашего следующего свидания, когда он снова начинает фактам раскладывать о моих «блестящих перспективах» на УДО. — Узнай все подробности про сестру этой училки. Что за операция, какая клиника, какие врачи, сколько точно нужно денег. Все до мелочей. И чтобы никто, особенно она, не знал, что это я интересуюсь. Понял?
Он смотрит на меня с плохо скрываемым удивлением.
— Дамир, но… зачем тебе это? Какое это имеет отношение к делу?
— Просто выполни мою просьбу. Быстро и тихо.
Он нехотя кивает и начинает что-то записывать в свой дорогой кожаный блокнот.
— Хорошо.
Я сам, если честно, не до конца понимаю, зачем мне это нужно. Может, просто от скуки, от этой тюремной тоски, когда каждый день похож на предыдущий, как две капли грязной воды. Может, хочу посмотреть, что будет дальше, как училка будет себя вести. А может… Может, эта девчонка с её наивной верой в «светлое будущее» и «добрых людей» действительно что-то во мне зацепила. Что-то такое, что я давно похоронил и забыл.
Церберу не положено иметь слабостей. Слабости — это для лохов и терпил. Но эта Анна… она на слабость. Она что-то другое. Что-то, чего я пока не могу понять, не могу объяснить даже самому себе.
Но я разберусь. Я всегда во всем разбираюсь. Рано или поздно.
Глава 7
Анна
Следующие несколько «уроков» проходят в какой-то странной, почти сюрреалистичной атмосфере. Дамир Анзорович больше не пытается откровенно издеваться или провоцировать меня.
Он внимательно слушает, иногда задает неожиданно глубокие вопросы по текстам, которые мы разбираем, иногда просто молчит, глядя на меня темным, непроницаемым взглядом, от которого у меня по-прежнему бегут мурашки, но теперь к страху примешивается какое-то тревожное волнение.
Мы читаем Чехова, его рассказы о маленьких людях, о тщете человеческих усилий, о поисках смысла жизни. Потом переходим к Булгакову, к его мистическому и трагическому «Мастеру и Маргарите». Я сама предлагаю этот роман, немного опасаясь реакции Дамира Анзоровича. Но он, к удивлению, относится к этой идее с явным интересом.
— «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» — читает он вслух, и его низкий бархатный голос придает этим знакомым строкам новую, пугающую и одновременно завораживающую глубину.
Я смотрю на него, на его сильные руки, держащие книгу, на сосредоточенное лицо, на котором сейчас нет и тени обычной циничной усмешки, и чувствую, как что-то внутри меня тает, ломается, перестраивается.
— Как вы думаете, Анна Викторовна, — спрашивает «ученик», внезапно оторвавшись от чтения и посмотрев мне прямо в глаза, — такая любовь… она действительно существует? Или это просто красивая выдумка писателей, чтобы потешить наивных вроде вас?
Его взгляд такой пронзительный, что кажется — видит меня насквозь, читает мои сокровенные мысли.
— Я верю, что существует, — шепчу, и краска заливает мои щеки.
— Даже здесь? — Дамир Анзорович обводит рукой тесное пространство с решетками на окнах. — Даже в таком мире, как наш? Где правят деньги, сила и предательство?
— Мне кажется, настоящая любовь сильнее всего этого. Она может расцвести где угодно. Даже в аду.
Сама не ожидала от себя таких слов.
Дамир Анзорович долго молчит, глядя на меня, и в его глазах я вижу какую-то странную
