— Привет, мой хороший, — позвонила сыну. — Что-то к вам не дозвониться? Где бабушка? Лиана?
— Они на пляж пошли, а я не хочу, дома остался.
— Иль, наслаждайся морем и солнцем. В компьютере успеешь еще посидеть.
Когда дети были вместе — это просто ураган, а вот по отдельности Ильдар совсем другой: спокойный, обстоятельный, с зачатками интроверта. Он любил виртуальный мир, играл в игры и осваивал программирование. Лиана всегда огонь и пожар: активная, спортивная, уже достаточно дерзкая и с собственным упрямым мнением. Если Илю нужно время и тишина, чтобы сосредоточиться, то Лиана делала все быстро, что удивительно без ошибок, но чтобы ее усадить за уроки… Лень матушка и природная неусидчивость, увы.
— Завтра пойду, — произнес сын. — Папа звонил только что. Говорил, что скоро к тебе приедет. Как там дедушка?
— Нормально. Сейчас обследование.
— А ты скоро вернешься, мам? Бабушка грустная. Приезжайте с дедушкой и папой. С вами я пойду купаться.
Я улыбнулась своему красивому черноглазому мальчику. Гены у Марата сильнее, поэтому наши двойняшки пошли в Загитовых, а не в наших блондинов Крамер.
— Когда дедушка подлечится, мы обязательно приедем. И все вместе будем купаться, а потом полетим домой.
— Скоро? — так серьезно нахмурился Иль.
— Я очень на это надеюсь. Я тебя люблю, мой котик. Передай Лиане, что ее тоже, а бабушке скажи, чтобы перезвонила мне.
Я попрощалась с сыном и направилась к аппарату с кофе. Он, конечно, здесь дрянной, но мне нужен допинг. Я выбрала крепкий американо и ждала свой стаканчик, когда меня случайно толкнули.
— Entschuldigung, — услышала мужское. Это абракадабра вроде бы означала «извините».
— Все нормально. Ничего страшного, — повернулась, переходя на английский. О!
— Фрау Загитова, — улыбнулся доктор Шолле. Хирург, который после осмотра сразу сказал, что опухоль проросла в пищевод. Мы ждали подтверждения от компьютерной томографии. Маркус Шолле будет оперировать папу. Затем химиотерапия с доктором Зельцером. Профессор и очень опытный врач, стаж сорок лет. Маркус напротив молодой хирург: наверное, и сорока нет. Он вообще больше на уроженца Скандинавии смахивал: высокий, голубоглазый, яркий блондин. Красивый мужчина. — Можно составить вам компанию? — он тоже перешел на язык англо-саксов.
Мы взяли кофе и устроились за свободной стойкой. Сначала обсуждали случай отца. Маркус очень интересно и, главное, оптимистично рассказывал о чрезвычайно сложных, даже отчаянных пациентах, которым удалось отвоевать себе жизнь.
— Полина, — мы как-то легко перешли от фрау и херр к именам, — вы тоже врач?
— Да, эндокринолог. В Москве у меня клиника и пациенты.
— А семья?
— Конечно, но они сейчас не в России. Муж должен уже лететь ко мне, а дети в Болгарии с бабушкой.
— А вы? — спросила для поддержания разговора. Интереса к личной жизни доктора Шолле у меня не было, а у него не было кольца ни на одном из пальцев. Правда, для хирургов это скорее профессиональное и никак не указывало на статус.
— Женат исключительно на работе, — улыбнулся Маркус. — Я был несколько раз в Москве. Мне понравился город: архитектура, много зелени, люди.
— Москва прекрасна, — согласно кивнула, отпивая кофе.
— Очень красивые женщины. Если женюсь, то исключительно на русской.
— А как вам русские мужчины?
Маркус нахмурился.
— Нет, я не в том смысле, — смущенно тряхнула светлой копной. Взяла ни с того ни с сего человека в геи записала! — В сравнении с женщинами? Соответствуют?
Когда-то Карл Лагерфельд пожалел нас, россиянок, заявив, что не понимает, как такие красивые женщины живут в стране с таким некрасивыми мужчинами. Будь он женщиной, то стал бы лесбиянкой. Я была не согласна. Мой муж очень привлекателен, сексуален, а главное, он мужчина в том понимании, в котором оно уже устарело. Сейчас столько альфонсов, лентяев, мамкиных корзиночек и диванных альфачей. Мужчина, способный принимать решения и брать ответственность — большая редкость. Я была безмерно благодарна мужу за помощь с лечением. Да, он побурчал, но оплатил счета. Мы не бедствуем, деньги есть, но не долларовые миллиардеры, конечно. Я врач: работаю с пациентами и в коллективе. Знаю много историй. Со мной часто делятся наболевшим. Порой мужья даже на жену и детей денег жалеют, не то что на ее родителей. А пациенты у нас платные и совсем не бедные. Но даже они иногда горько плачут…
— Нет, — Маркус по-мужски улыбнулся. — Настолько красивым женщинам сложно соответствовать, — на долю секунды показалось, что это флирт. Но я даже ответить не успела.
— Не помешаю? — голосом Марата можно океан заморозить. Минус сорок в каждой интонации.
— Март, — любовно назвала его, обернувшись, — привет! — шагнула, обнять хотела. Но он сам стиснул мою талию большими руками и к себе притянул, поцеловал жадно и больно. И все это со взглядом мимо меня. На доктора Шолле смотрел. Для него представление. Это не про нежность, не про то, что соскучился, даже не про страсть. Это ревность, собственничество и желание утвердить свое право надо мной. Скоро одиннадцать лет как женаты, а Загитов властный ревнивец.
— Маркус Шолле, хирург папы, он будет оперировать, — и к доктору повернулась. — Мой муж, Марат Загитов.
Мужчины обменялись недружелюбным рукопожатием: Загитов включил Отелло, а Маркус просто реагировал соответственно.
К вечеру мы с мужем вернулись в гостиницу. Пока были в клинике — молча поддерживал; остались вдвоем в номере — фонтанировал ревнивой язвительностью.
— Вери бьютифул вумен, — коверкал английский немецким акцентом Шолле. — Какого хера, Полина?
— А ты знаешь, что обращаться к мужчине-немцу нужно херр… — я пыталась разрядить обстановку. Что нашло на мужа? Откуда эти вспышки агрессивной ревности и едкой раздражительности?
— А ты знаешь, — подошел вплотную и с обманчивой мягкостью коснулся моих плеч, — если какой-нибудь херр подкатит к тебе свои яйца любой национальности, то я отрежу их тупым ножом, — и сжал, впечатываясь в меня напряженным телом, демонстрируя мощную эрекцию.
— Соскучился, Мартик? — медленно целовала то одну губу, то другую, лаской туша ревнивое пламя.
— Не называй меня так! — прорычал и жадно впился в губы, срывая блузку, задирая юбку. — Иди сюда, зараза моя, заноза сердечная.
Марат часто меня так называл, когда хотел настоять на своем, но понимал, что не выйдет.
— Поля, — с какой-то обескураживающей страстностью и отчаянием обхватил ладонями мое лицо, — я люблю тебя. Очень люблю.
— Я тоже люблю тебя, Март. Мой муж… — взяла инициативу и толкнула на кровать. Сбросила блузку, избавилась от лифчика, юбку к черту. Я соскучилась по мужу, по страсти, по его члену и по нашему головокружительному сексу. После разлуки он всегда такой: острый, яркий, на грани.
— Иди сюда, посмотри, как он, — кивнул на ровный и крупный член, — соскучился по тебе.
Я оседлала Марата и медленно, чтобы он видел, направила ствол в себя. У меня стояла спираль, поэтому никаких барьеров между нашей плотью не было, только влажные шлепки, вязкая смазка, терпкий аромат жарких тел.
— Полюшка, скачи, девочка, не останавливайся… — рвано просил, пальцами впиваясь в мои бедра. Больно, но от этого экстаз острее. Марат рывком сел и губами прихватил сосок: терзал, мял, на языке прокатывал. Вбивался в меня, а я в него. Как молот и наковальня.
— М-м-м-м… — взорвалась долгожданным оргазмом. Марат не дал передышки, а опрокинул на спину и жестко вдалбливался, пока с рычанием не излился.
— Поля… — целовал мои груди. — Полюшка, любимая моя… — сгреб в объятия и утащил под одеяло: нежиться, обниматься, целоваться. — У меня есть подарок, — потянулся к прикроватной тумбе.
— Цветы я уже видела. Спасибо, котяра.
— Вот, — положил на мой живот бирюзовую коробочку очень дорогого ювелирного бренда.
— Ничего себе! — воскликнула. Роскошное кольцо с бриллиантом. Большим, очень большим. — Март, у меня же руку оторвать могут! Это же целое состояние! Загитов, — хитро посмотрела на мужа, — ты часом не вину замаливаешь? Так обычно за измену извиняются.
