поверхностно, ведь что у них с Алинкой общего может быть? Верно! Ни-че-го! Поэтому итог очевиден — Алинка решила сдаться... Даже сильно трудиться не пришлось.
За этими философскими мыслями и на волне какого-то непонятного воодушевления, я затариваюсь таблетками, потом отовариваюсь в магазине, продумывая, что бы такое приготовить на ужин, чтобы удивить нашу с отцом гостью. Естественно, покупаю бутылочку хорошего вина. Потом, подумав, ещё и бутылку коньяка — мало ли, за годы, что мы не виделись, вкусы Алинки вполне могли измениться.
И уже на выходе из супермаркета меня вдруг посещает неожиданная и поразительная по своей сути мысль. А что если она придёт со своей девочкой?
Я про детей как-то совсем ничего не знаю. Даже не задумывался, чем их порадовать, чем удивлять. Но вдруг решаю — надо купить какую-то ерунду. Просто чтобы занять ребёнка на время, пока мы с её матерью пообщаемся.
И покупаю первого встречного медвежонка в соседнем магазинчике. Медведь, хоть и новый, выглядит немного потрёпанным, словно его пару раз неплохо приложила жизнь. Но... Просто он напоминает мне игрушку, которая была у меня самого в детстве, и поэтому неожиданно мне хочется именно его купить!
— Что за расточительность? — ворчит отец, провожая взглядом каждый продукт, доставаемый мною из пакета и выкладываемый на стол. — Разве мы съедим это всё? Пропадёт! Тимка, зачем столько набрал?
— Гости к нам придут. Надо ужин приготовить, — я и сам задумчиво и с опаской смотрю на продукты. Потому что купить и придумать меню — это я запросто. А вот осуществить... Тут как-то не приходилось.
Но, как известно, безделье — друг прогресса.
К моменту прибытия Алинки я угваздываю всю кухню, но успеваю накрыть шикарный стол.
7 глава
Она приезжает не одна.
С молодым смазливым мужиком, по самую шею забитым причудливыми тату.
Пока они там общаются в зале с отцом, я пришибленно обтекаю на кухне.
Ну, что, Громов, накрылся твой романтический ужин? А то, может, ты и её хахалю предложишь вместе откушать? Свечки зажжешь? В принципе, можешь сам даже в коридорчике подождать, пока они поедят.
Ты такой придурок, Громов! Ты ж знал, что она замужем. Ты был в курсе, что у неё всё в шоколаде. Так какого хрена понапридумывал себе вот это вот всё?
И, главное, даже тени сомнения не возникло, что делал что-то неправильно!
Сижу на табуретке, вяло и разочарованно жую рыбу в кляре, руками отрывая кусочки.
Да, Алинка, ты — сплошное разочарование какое-то.
Кошусь на открытую бутылку вина. Открыл заранее, чтобы при ней не мучиться позорно с тупым старинным отцовским штопором. Не корчиться, пытаясь пробку вытащить.
Наливаю. Большими глотками осушаю его до дна, надеясь, что вино поможет как-то унять моё разочарование...
И вдруг дверь открывается и на кухню входит Алинка!
Удивлённо обводит глазами стол. Потом смеряет взглядом бутылку, а потом меня.
— Твоему отцу нужна диетическая пища. Он говорит, что желудок побаливает и изжога мучает постоянно. А ты ему чего наготовил? — кивает на рыбу, запеченые рулетики из баклажанов с сыром и чесноком и котлеты.
Мысль сказать ей сейчас, что я вообще-то для неё это наготовил, я выбрасываю из головы сразу. Как, впрочем, и все возможные оправдания. И иду в наступление, подхватившись со своего места.
— А ты что, доктор, что ли? Да и с чего тебе вдруг так мой отец сдался? Или, может, он тоже из бывших клиентов?
Некоторое время она непонимающе смотрит в мои глаза, а потом пораженно ахает, коротко размахивается и отвешивает мне пощёчину!
А я и без того был на взводе!
И с меня в одно мгновение слетает все моё напускное добродушие и терпение. И я, наконец, становлюсь тем, кем был всегда — бескомпромиссным, немного, наверное, жёстким, и жутко вспыльчивым человеком.
Ведь, вообще-то, это твой "муж", Алиночка вчера мне сказал про тебя нечто нелицеприятное. И ты это сама слышала!
Хватаю её за руку. За ту самую, которой она мне врезала по лицу. Сжимаю, дёргаю на себя, заставляя впечататься в своё тело. И крепко прижимаю к своей груди.
Ахнув, замирает, уткнувшись ладонями в мою грудь.
Смотрю в испуганные глаза. Сердце её так бешено стучит в груди, что его биение в моем теле отдаётся! Впрочем, может, это моё так...
Заглядываю в испуганные глаза, рывком разворачиваю её спиной к стене.
Задирает личико вверх. Она такая маленькая, такая хрупкая рядом со мной, что мне становится страшно сделать больно.
— Я кричать буду, — шепчет еле слышно.
Таким голосом не кричат.
— Будешь кричать, — мой голос неожиданно хрипло звучит. — Я тебя поцелую. Так что давай!
— Там Гриша и Сергей Васильевич...
Склоняюсь к её ушку, нарочно чуть касаюсь губами, шепчу в него:
— А ты хотела бы, чтобы мы были вдвоём?
— Громов! — возмущённо и достаточно громко. — Отпусти немедленно!
— Сама напросилась, — констатирую я, вмиг пересохшими губами прижимаясь к её губам.
Меня накрывает странным чувством. Когда возбуждение настолько сильно, что ты не понимаешь, что там, за пределами ваших тел, ваших губ. Когда тебе всё равно — пожар или взрывы где-то за пределами вашего мира.
Просто шумит в ушах.
Просто есть только женщина.
Тёплая. Очень красивая. Пахнущая розами, а может, какими-то другими своими цветами. Но сладкий её аромат уже заполнил тебя всего до краев и ты не хочешь с ним расставаться.
Язык уверенно протискивается между её стиснутыми зубами. Ожогом ощущается прикосновение к её влажному мягкому язычку.
Я чувствую, как она отталкивает, упираясь ладошками в мою грудь. И это досадно. Кусаю её пухлые губки. Зализываю укусы языком. Мне одновременно хочется просто невыносимо причинить ей боль и... сделать приятно. И как это совместить именно в этот конкретный момент, я не знаю!
Она сдаётся и обмякает в моих руках, когда я спускаюсь с поцелуями по шее и прикусываю мочку маленького ушка с небольшой серёжкой-капелькой. Перекатываю серёжку на языке. Это неожиданно яркое ощущение — когда женщина, ахнув, оседает, сдаваясь... Позволяя мне всё.
Я слышу голос отца гулко, далеко от себя, не разбирая ни слова, и как медленно он приближается сюда, к кухне. Слышу, как щёлкают по полу металлические ножки его ходунков.
Но я отрываюсь от неё с таким трудом, что мне от этого буквально больно...
Смотрю в глаза, не понимая, где мы, как так получилось, что она вот — рядом, со мной, в моих руках! И мне от этого очень хорошо. И почему-почему всё это время это было невозможно?
Она приходит
