что он врёт, но вдруг священник не знает точно? Верит – это сто процентов. Но ведь сам он ещё не умирал и точно не может сказать, есть жизнь после смерти или нет. А если и умирал, то не помнит этого. Может, и я уже умирал? А потом родился заново. И почему людям нельзя сохранить воспоминания об этом? Насколько легче стало бы жить!
В интернете я, правда, находил всякие успокаивающие факты. Но вдруг их специально кто-то придумал, чтобы утешить остальных? А все читают и думают: «О, классно! У меня целая вечность впереди!» А если всего-то лет пятьдесят? И конец. Навсегда. Есть разница.
Моя бабушка Тоня, с которой мы живём, уверяет, что ей вообще нестрашно умирать. Так надоело лежать в постели… Летом мои родители выносят её на балкон, и бабушка смотрит на озеро, в котором ей уже никогда не поплавать. А в юности она его запросто переплывала! А теперь только смотрит и плачет. Понятно почему…
Это она мне легенду о рыбаке и прекрасной деве рассказала. И ещё много чего. Бабушка только ходить не может, из-за того что ей позвоночную грыжу неправильно удалили и что-то задели. Какой-то очень важный нерв, что ли. И у неё ноги отнялись. А руки и голова действуют, поэтому она и читает много, и вяжет, и рассказывать она мастер!
Я её могу часами слушать. Особенно когда дождь с утра зарядит и за порог не высунешься. Тогда хорошо у бабушки в ногах устроиться и слушать её невероятные истории. Говорят, маленьким я даже засыпал на её кровати, а папа потом переносил меня.
А вот пересказать у меня не получается. Я пытался Пирату передать её истории, но у меня прямо язык начинал заплетаться. Тогда бабушка посоветовала мне записывать, и это пошло лучше.
Она сказала:
– Люди делятся на рассказчиков и писателей. Похоже, ты из вторых. И это хорошо…
– А если я просто слушатель? – спросил я.
– Тоже неплохо. Все любят тех, кто умеет слушать. Но тогда тебе нужно общаться с рассказчиками.
А я и не против!
Глава 7
В нашей компании рассказчицей была Женька. Вот у неё язык никогда не заплетается! И она прочитала уже все книжки, какие были в библиотеке её мамы. Поэтому слушать её интересно, почти как мою бабушку.
Вот мы и слушали, сидя в заброшенном доме графа Зырянова. Наверное, в этом зале когда-то балы устраивали, девушки в длинных платьях порхали. А сейчас даже не разберёшь, какого цвета ситец был, которым стены обиты. И паркет весь потрескался. Грязный! Но нам всё равно на полу сидеть приходится, ведь всю мебель отсюда давным-давно растащили.
С нами были все семеро ребят Максимовых. Они сбежали из дома, когда умерла их мама. Ну приёмная мама. Но они её полюбили как родную! И дядю Гошу тоже. Они ведь не от него сбежали, а от тёток из органов опеки, которые решили вернуть их назад в детдом, откуда их Максимовы забрали. А может, ещё и распределить по разным «учреждениям», как сказала одна из них. То есть разлучить навеки. Вот как такое в голову пришло?! А вдруг они потом никогда не найдут друг друга?
Эти тётки и к матери Пирата сколько раз цеплялись, грозили ей, что лишат родительских прав. А его самого даже никто не спросил – лучше ему будет в детдоме, чем с ней? Пират в жизни на детдом не согласился бы! Понятно, что мамаша у него не подарок, но она же не круглый год пьяная. У неё запои бывают. В остальное время тётя Рита на почте работает, целыми днями бегает по посёлку с сумкой на колёсиках, поэтому такая худая. Пират говорил, что ей задним числом отпуск за свой счёт оформляют на время запоя, поэтому у них вечно денег нет. Заднее число – это то, которое уже прошло, ничего в этом пошлого нет. Моя мама терпеть не может пошлости, и мне это тоже передалось.
А папа пьяниц не любит, потому что его отец – муж бабушки Тони – всё детство ему испортил своими гулянками, как Пирату его мать… И замёрз зимой где-то за озером, на дачах. Что он там делал? Непонятно. Мне папу из-за этого жалко. Хотя у него хорошая мама всегда была, и жена просто супер, и сын ничего. Всё равно жалко… Я его иногда обнимаю сзади, когда он сидит за компьютером, и, хоть ничего не говорю, мне кажется, он понимает всё, что я чувствую. И даже то, что я про себя обещаю никогда водку и пиво не пить, папа тоже, наверное, слышит.
А вот дядя Гоша вообще не пьёт, к нему-то чего придралась эта опека? И всё из-за какого-то письма. Кто его сочинил, никому не известно. Но уже весь посёлок знает, что в нём были написаны всякие гадости про дядю Гошу. Я слышал, как мой папа даже слово «ублюдок» произнёс, когда они с мамой это обсуждали. Попробовал бы я такое сказануть!
Только папа не отца Максимовых так назвал, а того, кто на него жалобу накатал. Из того, что я услышал, стало ясно: про дядю Гошу написали, будто он теперь будет к приёмным девочкам приставать, раз остался без жены. Мой папа прямо кипел весь, когда об этом говорил.
– Какое грязное воображение нужно иметь, чтобы на Гошу такое подумать! Да на таких мужиках земля русская держится! Всех истребить решили?
Нельзя сказать, что я подслушивал, – папа орал на весь дом. Возмущался. И мама тоже. Они ведь Максимовых всегда уважали, потому что сами в жизни не решились бы столько детей завести, даже своих. Им меня одного за глаза хватает. Хотя какие от меня проблемы? Я даже ем не так уж много, сам не пойму – отчего толстею.
Тётю Марину моя мама несколько дней оплакивала. Прямо по-настоящему плакала, я её никогда такой не видел. И понял, что мне надо себя беречь, а то мама вообще с горя умрёт, если уж она из-за чужого человека так убивается.
– И вот юноша взошёл на эшафот…
Я посмотрел на старшую из девочек Максимовых – Яну. Это, наверное, про неё в том гадком письме было, ей ведь уже четырнадцать, она почти взрослая. Но сейчас показалась мне совсем маленькой – она слушала Женьку с разинутым ртом. Не так чтоб совсем челюсть отвисла, но губы удивлённо раскрылись. Они у неё толстые, как у сома, – у нас в озере такие водятся.
