Москвы какой-то сигнал, который возможно означал что он скомпрометирован. Пришлось вводить резервного, абсолютно надёжного и многократно проверенного товарища Кузнецова.
Соломин развёл руками в жесте, означавшем «вот такие дела», и пристально посмотрел на меня.
— А тут уж вы, товарищ Хабаров, всё сразу поняли. С первого взгляда.
Услышанное у меня просто не укладывалось в голове. Я сидел в трясущейся на ухабах «эмке», и пытался переварить то, что только что узнал. Мысли неслись, наскакивая одна на другую, сталкиваясь и разлетаясь, как бильярдные шары после мощного удара. Это значит, что всё это сказки: и снятие с меня персональной охраны, и разговоры о том, что обстановка стабилизировалась, и что можно работать в обычном режиме. Всё совсем не так. Более того получается, что Герой Советского Союза, один из партийных руководителей Сталинграда, человек, которого знает в лицо весь героический город, товарищ Хабаров, находится в какой-то разработке у наших органов. А конкретно, скорее всего, у «СМЕРШа» Наркомата обороны, то есть у ведомства товарища Абакумова. Того самого Абакумова, о котором скоро даже в коридорах власти начнут говорить шёпотом и оглядываясь. По крайней мере так было в истории знакомой Сергею Михайловичу.
И это на самом деле почти приговор. Не юридический, пока. Но возможно фактический. Когда после войны Абакумов, ставший министром госбезопасности, брал кого-либо в разработку, это машина, которая не останавливалась. Вопрос только времени, когда приговор вынесут и приведут в исполнение, но шестерёнки уже крутятся. И вне всякого сомнения это произойдет раньше его краха.
— Надо полагать, — мне с огромным трудом удавалось сохранять спокойствие, я физически чувствовал, что в любой момент мой голос может сорваться и дам петуха, поэтому говорил медленно, тщательно контролируя каждое слово, каждый звук, — что вы двое являетесь сослуживцами товарища Кузнецова, и смею предположить, что упомянутый вами товарищ полковник носит фамилию Баранов?
Соломин откинулся на спинку сиденья и засмеялся. Но не зло и не нервно, а как-то даже весело и озорно, словно ребёнок, который наконец дождался, пока взрослый разгадает его загадку, и теперь радуется, что всё получилось именно так, как он и предполагал.
— Никто не сомневался, что вы, Георгий Васильевич, сумеете сразу же разобраться, кто есть кто. Ни один человек из тех, кто знает вас и работал с вами, не допускал мысли, что вас удастся провести или водить за нос длительное время.
Он перестал смеяться и стал серьёзен так же мгновенно, как включается свет.
— Но, — Соломин небольшой, но отчётливой паузой и изменением интонации подчеркнул своё «но», отчего это слово повисло в воздухе салона как гиря, — проводимые оперативные мероприятия направлены на обеспечение не только вашей личной безопасности, но ещё и целого ряда руководящих работников: партийных, советских, хозяйственных и военных. Санкционированы они на самом высочайшем уровне.
Он не уточнил, на каком именно, но это и не требовалось. В нашей стране «самый высочайший уровень» означает только одного человека.
— И мне лично разрешено провести эту беседу с вами с единственной целью: чтобы вы, Георгий Васильевич, не наломали дров, когда узнаете обо всём этом самостоятельно.
Соломин окинул меня долгим, внимательным и пронзительным взором, я почувствовал его взгляд почти физически, как прикосновение, и подвёл итог, чеканя каждое слово:
— Вы слишком умны, слишком проницательны и слишком опытны. Вопрос времени, и очень короткого времени,когда вам всё стало бы понятно и без нашей помощи. Вы уже сегодня, практически мгновенно прямо на лётном поле, раскусили Кузнецова. А учитывая определённые черты характера товарища Хабарова, — Соломин произнёс это с каким-то особым нажимом, — а также хорошо известные факты его боевой биографии, не исключены нежелательные, резкие и возможно, необратимые действия с его стороны. Мы обязаны были это предотвратить.
— Надо полагать, — медленно произнёс я, обдумывая каждое слово, — что хвост пистолетом надо держать в первую очередь с мистером Доусоном, а также с некими неизвестными мне пока лицами в моём ближайшем окружении… и, возможно, выше?
— Да, товарищ Хабаров, — жёстко, как отрубил, ответил Соломин. У него сразу же натянулась кожа на нижней части лица, обострились скулы и заиграли желваки: тугие, каменные, двигавшиеся под кожей как живые. Это было лицо человека, который понимает цену тому, что говорит. — И цену начавшейся игры вы, надеюсь, понимаете. Это человеческие жизни. Не одна и не две. Но главное при этом, что вы ни на секунду не должны забывать о выполнении задачи, поставленной перед вами с товарищем Андреевым лично нашим Верховным Главнокомандующим товарищем Сталиным. Эта задача приоритет номер один. Всё остальное номер два и дальше.
Разговор закончился, словно обрезанный ножом, именно в тот момент, когда мы свернули с более или менее приличной дороги на разбитый просёлок, ведущий к центральной усадьбе опытной станции. Машину затрясло так, что разговаривать стало физически затруднительно, зубы стучали, и любое слово рисковало быть перекушенным пополам. Соломин замолчал, отвернулся к окну и уставился на проплывающие мимо поля. Я тоже молчал, но не из-за тряски.
Я ехал по этой разбитой дороге, между колосящихся полей, мимо редких деревьев вдоль неё, и думал: тяжело, напряжённо и безостановочно. О том, что случившееся закономерно и неизбежно. Что рано или поздно кто-то из сильных мира сего должен был почувствовать во мне, в стремительно набирающем влияние товарище Хабарове, опасного конкурента. Не военного, нет — политического. И начать работать против меня. Подкапываться, собирать компромат, расставлять ловушки, подсаживать своих людей.
Как именно это будет происходить? Опыт и память заслуженного строителя России тут же подсказали ответ, мгновенно, без паузы, словно открылась хорошо знакомая книга на нужной странице. Сергей Михайлович прекрасно, в мельчайших подробностях знал послевоенную историю СССР. И ему приходилось лично, хоть и мельком, сталкиваться со сбитыми лётчиками сталинской элиты, теми, кто взлетел на самый верх, а потом рухнул, раздавленный аппаратной машиной. Это были не долгие, основательные знакомства, подразумевающие какие-то подробные откровенные разговоры за рюмкой водки, а короткие, мимолётные встречи. Но фамилии этих людей, сломанных, раздавленных, зачастую прошедших лагеря и ссылки, говорили сами за себя. Они были живым предупреждением о том, что бывает с теми, кто теряет бдительность.
«Ну что же, — я стиснул зубы и быстро, решительно, как привык уже действовать в этой жизни, принял решение, — с волками жить — по-волчьи выть. Это неизбежно, и вопрос только во времени. Но похоже, что я буду в поле не одиноким воином. „СМЕРШ“, если верить Соломину, а не верить ему оснований пока нет,
