свиданиях — с восхищением, почти с обожанием. Нравилось, что она может ходить в дорогие рестораны и чувствовать себя принцессой. Нравилось, что мама, узнав про богатого парня, перестала спрашивать про деньги на проезд.
Но всё это рассыпалось, как карточный домик, стоило ей увидеть его отца.
«Ты не можешь любить человека, которого видела два раза», — убеждала она себя. «Ты просто помешалась на запретном. Это пройдёт».
Не проходило.
Она ложилась спать и закрывала глаза — видела его лицо. Крупное, грубое, с ранними морщинами и тяжёлым подбородком. Видела его руки — как он держал бокал, как поправлял манжету, как сжал подоконник в ту ночь, когда она уезжала. Слышала его голос — низкий, с хрипотцой, который звучал в её голове громче голосов лекторов.
«Тогда я не отпущу тебя».
Она просыпалась в холодном поту и долго сидела на кровати, обхватив колени, глядя в стену.
В пятницу вечером Кирилл не выдержал.
— Саша, ты где? — голос в трубке звучал напряжённо, с надрывом. — Я приеду к тебе.
— Не надо. Я правда плохо себя чувствую, — соврала она.
— Я хочу тебя видеть. Ты моя девушка, чёрт возьми! — в его голосе появились металлические нотки. — Ты избегаешь меня? Что я сделал не так?
— Ничего. Кирилл, правда, всё хорошо. Я завтра приеду.
— Нет. Сегодня. Я уже еду.
Он бросил трубку.
Саша выругалась сквозь зубы, вскочила, начала метаться по комнате. Подруги уехали на выходные, соседка спала за ширмой. Она быстро натянула джинсы, свитер, сунула ноги в кеды — и выбежала из общаги за секунду до того, как у ворот остановилась знакомая чёрная машина.
Она спряталась за углом, смотрела, как Кирилл выходит, оглядывается по сторонам, достаёт телефон. Через секунду её мобильный завибрировал.
«Ты где? Я у тебя под окнами».
Она не ответила.
Она видела его — красивого, взъерошенного, в дорогой куртке, с браслетом на руке, который стоил как её стипендия за два года. Он выглядел растерянным. Почти жалким.
А потом она увидела, как он достаёт из кармана что-то маленькое, прозрачное. Открывает. Насыпает на ладонь. Закидывает в рот.
И лицо его меняется — расслабляется, расплывается в пустой, бессмысленной улыбке.
Саша отступила за угол и медленно сползла по стене.
Она знала, что Кирилл принимает. Знала, но не хотела видеть. А теперь увидела — и внутри что-то сломалось. Не из-за наркотиков даже. Из-за того, что она поняла: он не придёт в себя. Не станет другим. Он всегда будет искать дозу, когда что-то идёт не так.
И она не хотела быть женщиной, которая ждёт, пока мужчина выберет её — или наркотики.
Кирилл уехал через двадцать минут.
Саша вернулась в комнату, легла на кровать и проспала до утра. Ей снился чужой дом, запах вишнёвого дерева и серые глаза, которые смотрели только на неё.
* * *
Кирилл позвонил в полдень.
— Вчера я был дураком, — сказал он. Голос — вялый, с похмельной хрипотцой. — Давай сегодня встретимся. У друзей вечеринка. Хорошая. Без дураков.
— Не хочу никуда ехать, — ответила она.
— Саша, — в его голосе появились настойчивые нотки, почти умоляющие. — Пожалуйста. Я без тебя с ума схожу. Приедь. Посидим пару часов и я отвезу тебя домой.
Она смотрела в потолок и думала. Ей не хотелось видеть Кирилла. Но если она продолжит прятаться — он начнёт задавать вопросы. Приедет к ней в общагу. Устроит скандал. Узнает, что она не болела.
И главное — если она расстанется с Кириллом, в её жизни больше не будет его. Максима. Случайных встреч в его доме, ужинов, взглядов через стол.
Она всё ещё не была готова это потерять.
— Хорошо, — сказала она. — Скинь адрес.
Квартира друга Кирилла находилась в высотке на Кутузовском. Огромная, с панорамными окнами, дизайнерским ремонтом и видом на ночную Москву, который стоил дороже, чем Саша заработает за десять лет.
Внутри было шумно. Музыка — громкая, почти агрессивная. Люди — красивые, дорогие, пустые. Девушки в коротких платьях и с одинаковыми причёсками. Парни в лёгких расстёгнутых рубашках, с бокалами в руках и одинаковыми пустыми глазами.
Кирилл встретил её у двери, поцеловал в щёку — холодно, как родственницу. От него пахло алкоголем и чем-то горьким, химическим. Он был уже «в настроении» — слишком громко смеялся, слишком широко жестикулировал, слишком липко держал её за талию.
— Ты пьян? — спросила Саша.
— Немножко, — он улыбнулся, и в улыбке не было ничего от того мальчика, который дарил ей цветы. — Расслабься. Все свои.
Она не расслабилась.
Через час Кирилл стал другим. Глаза стеклянные, движения резкие, пальцы сжимают плечо Саши так сильно, что остаются синяки. Он тащил её за собой, представлял друзьям: «Моя девочка», — но смотрел куда-то сквозь неё, будто она была прозрачной.
— Кир, мне пора, — сказала она в двенадцатом часу.
— Нет! — он схватил её за запястье. — Ты никуда не идёшь. Мы только начали веселиться.
— Мне завтра на первую пару.
— Забей.
— Кирилл, отпусти.
Он не отпустил. Наоборот — притянул к себе, впился поцелуем, грубым, мокрым, с привкусом виски и ещё чего-то горького. Саша оттолкнула его — и увидела, как в его глазах что-то щёлкает. Переключается.
— Что с тобой? — спросил он голосом, в котором не было вопроса. — Ты меня больше не хочешь?
— Я хочу домой.
— Домой? — он рассмеялся, но смех был злой, отрывистый. — Ты же мусор, Саша. Из общаги, из нищеты. Я тебя вытащил. Без меня ты — никто. Ты это понимаешь?
Она смотрела на него и видела — не человека. Оболочку. Красивую пустоту, в которую кто-то вдохнул злобу.
— Отвези меня домой, Кирилл. Сейчас.
— Я отвезу, — сказал он, и в голосе зазвучало что-то опасное. — Но сначала — поедем ко мне.
— Нет.
— Я сказал — поедем.
Он потащил её к выходу, не спрашивая, не оглядываясь. Саша упиралась, но он был сильнее — наркотики давали ему тупую, животную силу. Друзья смотрели, но никто не вмешался. Кто-то улыбнулся. Кто-то отвернулся.
В лифте он прижал её к стене, тяжело дышал в лицо, бормотал что-то про любовь, про то, как он скучал, про то, что она «его» — только его, и никто не посмеет её отнять.
Саша молчала. Дрожала. Молилась, чтобы лифт ехал быстрее.
Она не знала, что самое страшное впереди.
* * *
Он сидел в кабинете и смотрел на отчёты, которые давно уже не видел.
Перед глазами стояло её лицо. Четыре дня он держал дистанцию. Не звонил, не писал, не искал встреч. Он запретил себе думать о ней — но думал каждую секунду.
