Он убеждал себя, что она — ребёнок, что она — девушка его сына, что он — взрослый мужчина, у которого есть репутация, империя, обязательства.
И каждую ночь он проигрывал эту битву.
Сегодня он не спал. Что-то было не так. Какая-то тяжесть в груди, какое-то предчувствие, от которого скребло под ложечкой. Он налил виски, не пил. Поставил стакан на стол и смотрел на телефон, будто ждал чего-то.
В половине первого ночи экран засветился.
Саша.
Он взял трубку на первом гудке.
— Я слушаю.
Тишина. Всхлипы. Тяжёлое, прерывистое дыхание. Потом — её голос, разбитый, чужой:
— Максим Витальевич… заберите меня… пожалуйста…
Он не спросил «где ты», не спросил «что случилось», не сказал «я перезвоню». Он встал, схватил ключи и уже через пять секунд был в машине — двигатель зарычал, ворота открылись, и ночная Москва побежала навстречу фарам.
— Не вешай трубку, — сказал он. — Дыши. Я слышу, как ты дышишь. Так и сиди. Я уже еду.
Она всхлипнула в ответ. И тихо, почти неслышно, прошептала адрес.
Тот самый адрес. Квартира Кирилла. Максим нажал на газ так, что стрелка спидометра перевалила за сотню, и плевать на камеры, на штрафы, на всё.
Внутри него горело нечто такое, что он не испытывал никогда. Страх. Ярость. И холодная, страшная решимость.
Он наймёт лучших адвокатов. Он отмажется от любых последствий. Он свернёт горы, переломает всех, кто встанет на пути. Но если этот ублюдок — его собственный сын — хоть пальцем её тронул, он не ручается за себя.
Он обещал себе, что больше никто не посмеет её обидеть.
И он сдержит обещание. Даже если для этого придётся порвать с сыном. Даже если весь мир узнает, что Максим Витальевич, властелин теневого бизнеса, сошёл с ума по девятнадцатилетней девушке.
Плевать.
Он ехал к ней.
И впервые за долгие годы ему было по-настоящему страшно.
Глава 4
Она не помнила, как оказалась в ванной.
Кажется, она бежала. Коридор. Ещё один. Чья-то рука, пытавшаяся её остановить. Чужой голос: «Эй, ты в порядке?» Она не ответила. Не могла. В горле стоял ком, больше похожий на ледяную глыбу.
Она заперлась на щеколду — дешёвую, хлипкую, которая, наверное, не выдержала бы и десяти секунд настоящей ярости. Села на край ванны. Голова кружилась. На губе — солёный привкус крови. Откуда? Она подняла руку, потрогала — нижняя губа распухла, рассечена изнутри. Она не помнила, когда он её ударил. В машине? В лифте? Или когда они уже вошли в квартиру?
«В квартире».
Она зажмурилась, но картинка всё равно влезла под веки. Кирилл тащит её за руку через порог. Дверь захлопывается. Гостиная. Диван. Его руки — везде, грубо, жадно. Его голос — уже не голос, а рычание. «Ты моя. Скажи, что ты моя».
Она сказала.
Сказала, потому что испугалась. Потому что поняла — этот человек её не слышит. Он не видит её слёз. Не понимает слова «нет». Он видит только игрушку, которая вздумала от него убегать.
И тогда он разозлился.
«Ты моя, сука! Трахаться с тобой хочу, поняла? Не хочешь? А кто тебя спрашивает?»
Она вырвалась. Ударила его локтем. Он зарычал — и тут же отпустил, на секунду, чтобы через секунду схватить снова. Но секунды хватило. Она выскочила в коридор. Увидела дверь в ванную. Захлопнула. Заперлась.
И теперь сидела здесь, в этой холодной белой комнате, пахнущей лавандой и чужим шампунем, и смотрела на свои руки. Они тряслись. Вся она тряслась. Зубы выбивали дробь.
Телефон.
Он выпал где-то по дороге. Она шарила по карманам джинсов — пусто. Осмотрела пол — в белой пене у порога, на кафеле, лежал её старенький айфон, треснутый экран смотрел в потолок.
Она подхватила его дрожащими пальцами. Разблокировала (с третьего раза — пальцы не слушались). И поняла, что не знает, кому звонить.
Мама? Мама в двух тысячах километров, без денег на билет, с отчимом, который скажет: «Сама виновата, нечего было с богатенькими водиться».
Полиция? Она представила лица участковых, их снисходительные взгляды, их обязательное: «А что вы делали в его квартире в час ночи, девушка?» И её ответ — тихий, поломанный — который они всё равно не услышат.
Друзья? У неё не было друзей. Ни настоящих. Только Лера, с которой они вместе учились и иногда пили кофе в столовой. Но Лера не приедет в час ночи. Лера спит.
Остался только один номер.
Она не должна была его сохранять. Он сам написал ей тогда, после ужина — с незнакомого номера, просто сухое: «Это Максим Витальевич. На случай, если Кирилл будет вести себя неподобающе».
Она тогда подумала: какая забота. Какой предусмотрительный отец.
Теперь она поняла: он знал. Знал, на что способен его сын. Знал и оставил ей чёрный ход.
Она нажала на имя. Приложила телефон к уху.
Один гудок. Два.
— Я слушаю.
Его голос — низкий, спокойный — ударил по нервам, как пощёчина. Не потому что был грубым. А потому что в нём не было ни капли удивления. Как будто он всю жизнь ждал этого звонка.
Она открыла рот, но из горла вырвался только всхлип. Противный, мокрый, детский.
— Максим Витальевич… заберите меня… пожалуйста…
Стыд обжёг щёки. «Заберите меня» — как ребёнок. Как девчонка, которая потерялась в торговом центре. Но она не могла сказать ничего умнее — мозг отключился, осталось только тело, которое дрожало, и голос, который умолял.
Он не стал задавать вопросов.
— Не вешай трубку, — сказал он, и в этом приказе не было жестокости. Только железная, непоколебимая уверенность. — Дыши. Я слышу, как ты дышишь. Так и сиди. Я уже еду.
Она всхлипнула, прошептала адрес и услышала, как заурчал мотор на том конце. Сразу. Он уже бежал к машине, когда говорил с ней.
Она прижала телефон к уху и закрыла глаза.
Из коридора доносились тяжёлые шаги. Кирилл не ломился в дверь. Он ходил. Кружил. Иногда останавливался под дверью, и тогда она слышала его дыхание — хриплое, злое, сбитое.
— Саша, — позвал он. Голос — вкрадчивый, масляный. — Выходи. Я не злой. Я просто хочу поговорить.
Она молчала.
— Саш, ну дурочка, зачем ты закрылась? Я люблю тебя. Я просто перепил немного, бывает. Выходи, обнимемся и забудем.
Она прикусила здоровую губу, чтобы не закричать.
— Ну и сиди там, сука, — голос переменился мгновенно — стал глухим, звериным. — Никуда ты не денешься. Я подожду.
Шаги удалились. Где-то звякнуло стекло. Потом — тишина.
Саша смотрела на
