— Ты хочешь сказать, что это я должен там все обследовать? А местный совет на что?
— Боюсь, придется тебе. Лондон все еще считается опасной зоной, и в нашем контракте с министерством есть пункт, по которому мы обязаны посылать своих экспертов, если какие-то проблемы возникают в пределах тридцати миль.
— Почему же они не позвали нас до того, как начали применять яды? — с раздражением спросил Леманн. — Вот так все и началось. Любители не знали, какую надо давать дозу ворфарина, а крысы тем временем успели к нему приспособиться.
— Они не считали это чем-то важным. И сейчас не считают. Просто хотят обезопасить на всякий случай.
— Так где же эта охраняемая территория? — спросил Пендер. — Что-то я о такой не слышал вблизи Лондона.
— Есть такая, — ответил Говард. — Зеленый пояс. Лес, который начинается где-то на окраине Восточного Лондона. Эппинг-форест.
Глава 3
Преподобный Джонатан Мэттьюз смотрел, как два человека закапывают могилу, и еще раз мысленно помолился за усопшую. У него был не совсем обычный приход, в основном состоящий из лесных жителей, хотя и это не очень точно, потому что всего несколько человек работали в самом лесу. Огромный лес со всех сторон был окружен городом из кирпича и бетона. Меньше чем в десяти милях располагался центр города, где можно было найти заработок получше. Однако самые стойкие еще оставались работать на земле, всего несколько разобщенных семей, которые за свой тяжелый труд получали слишком малое вознаграждение. Некоторые лесничие и их семьи тоже посещали его церковь на Хай-Бич, и он был благодарен им за покровительство. Они жили сами по себе, эти лесные попечители, как ему нравилось называть их, — суровые мужчины, почти все придерживающиеся едва ли не викторианских обычаев, чья привязанность к лесу и его обитателям была достойна самого большого уважения. Он чувствовал, что их суровость — это суровость самой природы, результат их пребывания вне дома в любую погоду и постоянной борьбы за жизнь леса, несмотря на его расположение, но это понимали немногие.
Церковь Невинных Младенцев насчитывала немало лет, и ее стены из серого камня нуждались в срочном ремонте. Маленькая, окутанная очарованием древности, она редко заполнялась даже наполовину. Преподобный Мэттьюз был тут викарием больше лет, чем давал себе труд помнить, и теперь очень горевал из-за потери такой благочестивой прихожанки, какой была миссис Уилкинсон. Даже в семьдесят шесть лет она оставалась одной из его самых активных прихожанок, никогда не пропускала воскресную службу и утренние службы тоже, а уж трудилась она даже в последние годы на благо церкви и прихода как истинная христианка.
На похоронной церемонии час назад присутствовало много народу, потому что миссис Уилкинсон все очень любили, однако теперь на кладбище при церкви оставались лишь он да еще два могильщика. Их лопаты легко входили в кучу земли возле открытой могилы, и комья земли с глухим стуком падали на гроб, вызывая дрожь в худеньком теле викария. Музыка конца. Это был конец земной жизни, и, что бы он сам ни говорил пастве о великолепной жизни потом, страх терзал его.
Сомнения появились недавно. Когда-то его вера была непоколебима так же, как любовь к человечеству. А теперь, когда его собственная жизнь приближалась к концу, даже если Бог подарит ему еще пять или пятнадцать лет, его мысли путались. Он думал, что понимает или, по крайней мере, принимает жестокость мира, но чем слабее становилось его тело, тем слабее становилась вера. Говорят, человек одолел еще одну ступень цивилизации, но жестокость никуда не девалась и даже приняла еще более отвратительные формы, чем раньше. Его собственные испытания были уже позади, но они не укрепляли его дух, а, наоборот, постепенно разрушали его, делая его все более ранимым и беззащитным. Часто измученные прихожане спрашивали его, как Бог допускает такое. А он отвечал, что никто не знает путей Господа, которые в конце концов ведут к справедливости, и люди утешались немного, да и сам он тоже немного утешался.
Такие, как миссис Уилкинсон и его дорогая покойная жена Дороти, несомненно, будут вознаграждены, ибо они были хранительницами еще не совсем исчезнувшей доброты. Однако тяжелые удары земли по дереву почему-то принизили идеал, наверное, потому что придавали смерти еще большую реальность. А что, если Бог в самом деле не такой, как они думают? Он провел рукой по мгновенно взмокшему лбу. Прихожане ничего не должны знать о его сомнениях. Им нужна его твердость. И он боролся с ними втайне от других, преодолевая их в молитве. Годы берут свое. В этом все дело. Нет, он восстановит свою прежнюю веру и заставит умолкнуть греховные сомнения. И очень скоро. Прежде, чем умрет.
Могильщики уже кончали работу и тяжело дышали от усталости. Он отвернулся, не желая больше смотреть на чернеющее углубление — печать смерти на земле, и обвел взглядом покойное, залитое солнцем кладбище. Шорох листьев действовал на него гораздо лучше, чем шум, производимый работой могильщиков. Однако он продолжал пребывать в угнетенном состоянии духа и подумал, не это ли влияет сегодня на его восприятие леса. Викарий никак не мог отделаться от ощущения, что за ним наблюдают. Может, сказывается переутомление? Может, поэтому ему кажется, что дюжина глаз следит за ним из-за деревьев, словно раздевает его и заглядывает в самую глубину его неправедного "я"?
Он помахал головой, желая избавиться от неприятного ощущения, пока оно не сломило его волю. И все-таки в последнее время лес переменился. Никто из его прихожан не говорил ему об этом, но он-то видел странные глаза лесничих. Замечал, как внимательно они вглядываются в подлесок.
Он смотрел вдаль и хотел заглянуть еще дальше. Кто-то там есть? Да нет, это ветер. Он должен покончить со своими дурными мыслями, взять себя в руки. Эппинг-форест и его обитатели — вот его жизнь. Он любит лес. Но почему он вдруг показался ему опасным?
* * *
Брайан Моллисон, широкоплечий, с крепкой грудной клеткой и мощными бедрами мужчина сорока лет, ненавидел свою мать и питал отвращение к детям, которых ему приходилось учить. Если бы он женился — если бы его мать позволилаему жениться, — он бы, наверное, сумел избавиться от своих проблем. Любовь и сексуальное удовлетворение смягчили бы или, по крайней мере, отвлекли бы его от патологических наклонностей. А может, и нет.
Это началось, когда он был еще подростком, но ему удавалось хранить свою тайну от окружающих. Лучше всего были укромные уголки, куда редко заходили люди и где ему не грозила никакая опасность. Шли годы, и в конце концов он понял, что этого ему уже недостаточно. Чего-то не хватало. Потом он понял, чего именно. Опасности. Или, точнее, возбуждения от ощущения опасности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
