До Крыжовеня из двух десятков пассажиров первого класса следовали лишь несколько, именно они и вызвали мой первоначальный интерес. Сыскарское дело кроме сбора всяческой информации состоит и в ее отсеве. Это важно — ухватить главную ниточку, лучше две или три, и тянуть за них, не отвлекаясь на пустое. Иначе можешь попросту запутаться, попасть впросак, как плетельщик канатов, от которых это выражение и пошло. Отобранную ниточку звали Гаврила Стапанович Бобруйский, классический берендийский купчина, возвращающийся с семейством на родину после заграничных странствий. Семейство ресторан не посещало, но по разговорам я поняла, что для супруги купца Нинели Феофановны, двух дочерей — Машеньки и Анюты, а также горничных, гувернантки и болонки с неустановленной кличкой (ну не могут же питомца на самом деле звать «этот обморочный студень», холера или блоходав) был оборудован отдельный прицепной вагон с клозетом и поваром. Сам Гаврила Степанович наслаждался относительной холостяцкой свободой в компании поверенного, господина Чикова Сергея Павловича, брюнета лет тридцати с постоянно бегающими глазами, адвоката по фамилии Хрущ, которого иначе никак не называли, и актерской четы Бархатовых, явно затесавшихся в это общество случайно. Бархатова звали Эдуард Милославович, его жену — Дульсинея. В Крыжовене они намеревались произвести переворот в театральном искусстве, а пока служили для развлечения толстосума. Молоденькая Дульсинея звонко хохотала и не протестовала, когда ручища Гаврилы Степановича задерживалась на ее плечике либо колене. Эдуард же, поминутно поправляя едва сходящийся на брюшке жилет, демонстрировал карточные фокусы или отбирал скрипку у ресторанного неклюда и исполнял романсы собственного сочинения. Актеров купец нисколько не стеснялся, беседовал с клевретами свободно, чем мое внимание и привлек.
— За оградой Степашку зарыли… — звучал в моем ухе монотонный «жужин» бас, слова она не интонировала, толстые губы Бобруйского шевелились в такт. — Так ему и надо, ироду. Собаке собачья смерть.
— Золотые слова, Гаврила Степанович, — отвечал Пиков. — Я специально еще перед Новогодьем в приказе справлялся, дело закрыли да наверх по инстанции отправили, комар носу не подточит.
— Хорошо, Сережа, ладно. Теперь заживем, нашего человечка на блохинское место поставим…
— Ха-ха-ха, господа, что ж вы даму не развлекаете… Про дела мне скучно…
— Цыц, Дуська, ужо я тебе…
Дальше было неинтересно.
За час до полудня третьего дня поезд остановился в Змеевичах, здесь проходила ежегодная зимняя ярмарка, и большая часть пассажиров приехала именно ради нее. Я тоже вышла, чтоб размяться и опустить письмо в вокзальный почтовый ящик. Маменьке я писала еженедельно и обычая нарушать не хотела. Вагонный предупредил, что отправление ровно в полдень, обед в два, а ужина не предвидится, потому как, ежели в занос снежный не угодим, прибудем до шести вечера в Крыжовень. Вагонного звали Сенька, с ним единственным я удосужилась лично знакомство свести, потому что угрожать страшными карами, если слухи про мое знакомство с канцлером тайной канцелярии пойдут, так было сподручнее. Сенька побожился, что будет нем как могила.
Змеевичский вокзал меня не поразил, может, оттого что мысли другим были заняты. Еще и до места не добралась, а ниточку ухватила. Может, купец Бобруйский касательства к смерти пристава не имеет, однако заинтересован в ней был. Интересно, в каких числах грудня он в вояж свой из Крыжовеня отправился? А помощники его, Чиков с Хрущом, все это время где обретались? Актеров, пожалуй, со счетов спишем, явно мокошьградские шарлатаны.
Протиснувшись через столпотворение к кассе почтамта, я приобрела дополнительную марку с магической меткой и, тщательно ее наклеив, опустила конверт в почтовый ящик. Надеюсь, дойдет быстро и упрежденная матушка не встревожится, если в корреспонденции перерыв случится.
У выхода на перрон дрались. Худощавый господин, по виду коммивояжер, в узком пальто и котелке, охаживал тростью детину в овчинном тулупе. Мужик махал кулаками, и тоже не без успеха. Зеваки столпились вокруг, вытягивали шеи, подбадривали то одного, то другого, не замечая целой шайки карманников, занятой своим злым обычным делом.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Нехорошо, — протиснулась я к постовому, со вниманием разглядывающему мозаичное полотно, коим украшена была стена вокзала. — Беспорядки не пресекаете.
— Шли бы вы, барышня… — Куда именно мне предложили проследовать, я предпочла не расслышать.
— Куда-куда? К начальству твоему? К его превосходительству ябедничать? Драка, воровство, непотребства всякие. Или ты, служивый, со щипачами в доле?
Превосходительство я приплела наобум, но угадала, впрочем, как и про долю. Постовой дернул нагрудную цепочку, подул в свисток и, проорав «разойтись!», бросился в эпицентр событий. Эхом с разных сторон раздались свистки подмога. Карманники немедленно приняли самый беспорочный вид и рассредоточились, растворяясь в толпе. Коммивояжер продолжал размахивать тростью, теперь уже на служителя порядка, его соперник отряхивал тулуп и что-то бубнил. «Жужи» при мне не было, поэтому именно «что-то». Тросточка наконец опустилась, постовой со значением повел рукой в мою сторону, коммивояжер немедленно обернулся. Нехороший взгляд, цепкий, я предпочла его не встретить, придержала полы шубки и пошла себе в вагон.
Каково же было мое удивление, когда за обедом обнаружила среди пассажиров первого класса давешнего драчуна, правда без тросточки и пальто, занявшего столик на одного через проход от меня. Глаза у него были карими и злыми, а неслышное бормотание, коим он сопроводил свой взгляд, полезная «жужа» определила как «рыжая идиотка».
Я отвернулась. От идиота слышу! К сожалению, прощальный банкет прошел для меня впустую. Компания Бобруйского веселилась напропалую, то есть пьянствовала и вела сальные разговоры. Купец сулил веселой Дуське ангажемент, мужу ее снисходительному — должность директора театра, Чикову — чиновничьи выгоды, неклюду-музыканту — табун арлейских рысаков. Когда начались танцы, Хрущ вразвалочку подошел к соседнему столику.
— Господин Волков, — протянул он достаточно громко. — Какие люди! К нам в Крыжовень по служебной надобности, Григорий Ильич?
Коммивояжер ответил вопросом:
— А вы, сударь, хозяина дождались?
Прозвучало довольно презрительно, но Хрущ не обиделся.
— Хотите, представлю? Вдруг Гаврила Степанович карьере поспособствует?
— Хочу! — сказал Волков весело. — Уж будьте любезны.
И, поднявшись, отправился к купеческому столу. Я посмотрела ему в спину — сюртук шит у хорошего портного, на ворот сзади спадают каштановые кудри. Кареглазый шатен — мечта уездной барышни.
Как представляли Волкова, я не слышала, «жужа» пробасила слова Бобруйского:
— Из молодых да ранний… Люблю…
Новый знакомец уселся подле хозяина, не чинясь, выпил, закусил, отвесил комплимент пьяненькой Дульсинее. В проходе между столами плясал Хрущ с официанткой. Я решила, что с меня довольно, и ушла в купе.
В снежный занос мы не попали. Сенька заглянул за полчаса до прибытия, я вернула ему библиотечные книги, приложив поверх романчика рублевую ассигнацию:
— В Мокошь-град возвратишься, черкни на имя господина Зорина в чародейский приказ, что-де барышня Попович в Крыжовень добралась без приключений.
— Будет исполнено, — обещал парень, скорчив мину крайней таинственности.
Станция была конечной, поезд после отправлялся в депо и через ночь возвращался на обратный маршрут. Поэтому выходить я не спешила, дождалась, пока схлынет толпа, кликнула с перрона носильщика, попрощалась с Сеней.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— До свидания, Евангелина Романовна, — поклонился он чуть не до земли, — обратно поедете, всенепременно в мой вагон билет возьмите.
— Ох, не скоро это будет, — улыбнулась я, — а понравится здесь житье у тетушки под боком, так и жить останусь.
— Передавайте тетушке наше нижайшее почтение. — Парень мне подмигнул.
Вокзал Крыжовеня был раза в четыре меньше, чем в Змеевичах, уездной столице. Был он добротно-кирпичным, но состоял лишь из одной просторной шатровой залы, насквозь продуваемой ветрами. От арочного входа, украшенного белоснежными колоннами, спускались к площади мраморные ступеньки. Перфектно! Они бы еще ледяной каток в этом месте залили. Мрамор хищно блестел в фонарном свете, суля ушибы с переломами каждому, кто рискнет на него ступить. Извозчиков на площади не наблюдалось, то есть во множественном числе. Сани были одни, и за них сейчас шла форменная баталия.
