отодвинуть разговор о деле. Он охотно присоединился к празднеству и выпил так же одним глотком свою порцию коньяка.
— Закусывай, захмелеешь! Толком рассказать дело не сможешь.
Оболенцев, действительно проголодавшийся после дороги, стал активно истреблять снедь.
Ярыгин вновь наполнил бокалы, но на этот раз доза увеличилась вдвое.
— Не гони картину! Торопишься побыстрее выпроводить меня?
— Ты не в гостях, а на трезвую голову слушать тебя нет сил, — уже иронично продолжал он. — Вздрогнули!
Они быстро выпили до дна.
— Ну, теперь давай, старик, выкладывай все по порядку, пока не пришла Маша! — неожиданно предложил Ярыгин. — Не надо ей волноваться.
Оболенцев отодвинул от себя бокал и интригующе начал:
— Ты помнишь Майера?
— Можно ли забыть всесоюзную здравницу? — засмеялся Ярыгин. — Я слышал, он в Воркуте загнулся.
— В Воркуте загнулся, в Нью-Йорке разогнулся! — пошутил Оболенцев.
— Иди ты! Неужто бежал?
— Он уже в том возрасте, когда невозможно сбежать даже от опостылевшей жены, — усмехнулся Оболенцев.
— Выкупили?
— Откупился! Договорились по-человечески: что успел переправить племянникам на Запад, то — его, а что не успел — будь любезен…
— А слух пустили специально для нас?
— И подкрепили сугубо материальным удостоверением о смерти, — уточнил Оболенцев.
Когда Оболенцев закончил свой рассказ, Ярыгин закурил и, пристально посмотрев на друга, резюмировал:
— Слов нет! Одни междометия!
Наступила пауза. Первым нарушил молчание Ярыгин.
— Ну и куда ты меня, к черту, тянешь? — открывая настежь окно, чтобы проветрить накуренное помещение, возмущенно заговорил он. — Тебе, бобылю, ни в жизнь не понять — я же слово дал и теще, и Маше довести эту халупу до прямо противоположной кондиции… за этот вот разнесчастный отпуск. Отпуск у меня, Кирилл, отпуск!..
Оболенцев насупился. Он до сих пор тяжело переживал развод с женой, тосковал и не любил бывать дома, среди вещей, оставленных ушедшей к другому женщиной. Со временем он немного успокоился, и сердце не так екало, когда невзначай натыкался на вещи жены. Но в такие минуты настроение все равно портилось и он уходил из дома, бесцельно гуляя по хорошо знакомым местам. Такие прогулки приводили его в форму.
— Слушай, Ярыгин, там торгашей прикрывают парни из твоей конторы. И тебе безразлично не только это, но и то, что они нас тогда как пацанов кинули? — выпалил Оболенцев.
— Это еще бабка надвое сказала, кто кого кинул. Все, что тебе Майер поведал, проверять и проверять надо.
— Интересно, кто и когда даст тебе это проверять? — уже более спокойно продолжил Оболенцев. — Хорошо еще, что у тебя и у меня отпуска совпали. Мы можем втихаря все это провернуть. Если Майер не блефовал, найдем факты, установим людей, отыщем документы. Ты помнишь, когда все в отказ пошли, сколько эпизодов мы тогда прекратили? Сколько дел выделили в отдельные производства? Это же удача!
— Какая удача? Ты, по-моему, с тумбочки свалился, насмотрелся там американских боевиков и возомнил себя суперменом. Неужели для тебя удача, даже если это подтвердится, самому сунуть башку в пасть тигра? Причем не дрессированного, а самого что ни на есть дикого!
— Это, по-моему, не я насмотрелся, а ты в отпуске слишком задержался. Расслабился и дальше своего носа не видишь! — так же спокойно, но более твердо сказал Оболенцев. — Представь себе, что не мы сами это выявим, а сделает кто-то другой. Пусть даже случайно! И что тогда? Можем и с работы с тобой полететь, как сизые голуби. Так что, если хочешь спокойно спать, больше вкалывай и меньше отдыхай.
— Я знаю одно, что спокойно спит тот, кто меньше знает. А насчет работы пургу не гони… Это мы уже проходили…
— Ты, я вижу, совсем плох. Выйдешь из своего отпуска, всунут тебе чужие «висяки», и будешь в них опять колупаться до скончания века и еще неизвестно где, — продолжал дожимать друга Оболенцев, видя, как тот начал поддаваться, — на Крайнем Севере или Дальнем Востоке. А я тебе юг предлагаю — солнце и море.
Ярыгин, закинув руки за голову, отрешенно смотрел на кусок отставшей от стены штукатурки.
Оболенцев резко встал. Подойдя к Ярыгину, он, обняв его за плечи, азартно сказал:
— Вань, ты представь себе, какая, возможно, раскрутка пойдет, если все это правда.
В прихожей послышался щелчок дверного замка, и Ярыгин прямо на глазах помолодел. Просто в мальчишку превратился.
Он молнией метнулся в прихожую, где уже открылась дверь. И не успела она захлопнуться, как Оболенцев услышал звонкие и жадные поцелуи.
Выждав пару минут, он тоже показался в прихожей.
Из объятий Ярыгина высвободилась его жена, Маша. Взглянув на Оболенцева, она зарделась.
— Привет, Машуля! Ты чего это смущаешься? Муж-то, чай, законный, родной!
Маша была столь юна и свежа, что вполне могла сойти за дочку Оболенцева. Ей было двадцать пять. Сколько лет они были уже знакомы, даже дружны, а она так и не научилась говорить ему «ты», все время путалась — то «вы» скажет, то «ты».
— С чего это вы взяли, Кирилл, что я смущаюсь? — еще пуще покраснела Маша.
— Чем это я так провинился, что со мною говорят на «вы»? — спросил Оболенцев, состроив обиженную физиономию.
— А подарки не даришь! — поддел Ярыгин. — Из Америки ничего не привез.
Оболенцев хлопнул себя по лбу.
— Склероз проклятый! Спасибо, друг, что напомнил.
Оболенцев взял импортный пакет, который оставил здесь же, в передней, и торжественно вручил его Маше:
— Это только тебе, Машенька.
Маша, застеснявшись, не решалась взять пакет.
— Ты чего, Маш? Подарки от Кирилла принимать можно, в этом случае я не ревную. Что это там у нас?
Ярыгин выхватил пакет из рук Оболенцева и вытащил голубого слоненка с розовыми ушами.
— Спасибо! — протянула Маша.
— А ты откуда знаешь? Разве я успел тебе сказать?
— О чем ты? — не понял Оболенцев, глядя на смущенную Машу.
— О прибавлении семейства!
— Может, ты возьмешь сумки и отнесешь на кухню? — предложила сразу же переставшая смущаться Маша. — Или вы намерены держать
