в «Обращении Картли» царю Вахтангу уделено внимания более, чем кому-либо из его предшественников и назван он, не в пример другим, — великим. Это обстоятельство могло быть связано с тем, что Вахтанг Горгасал был первым царем Картли после восстановления ее суверенитета[73]. В упомянутом грузинском источнике о Вахтанге Горгасале сказано, что после смерти Мирдата «царствовал великий Вахтанг Горгасар[74], а архиепископом был Иовель. Тогда Вахтанга забрали персы. А спустя некоторое время он вернулся, а архиепископом был (стал) Микаэл. Он ударил стопой царя Вахтанга по лицу. А царь отправил посланников в Грецию (= Византию) и просил у царя (= императора) и патриарха католикоса. А тот дал ему католикоса Петра. А при нем был монах Самуил, святой и достойный. И воздвиг царь Вахтанг Нижнюю церковь и посадил (в ней) католикосом Петра. И было это в 170 году от обращения Картли. Царей преставленных насчитывалось десять, а архиепископов — тринадцать. Первым же католикосом был Петр»[75]. Затем говорится уже о преемниках Вахтанга Горгасала и эта часть повествования в КЦ совпадает с версией «Обращения Картли» по «Шатбердскому сборнику» (X в.) лишь до рассказа о военной экспедиции арабов на Картли и Западную Грузию[76].
Рассказ о «великом царе Вахтанге Горгасаре» — единственный, в котором ощущается субъективная направленность,, столь характерная для ЖВГ. И вместе с тем вопрос о связи этой короткой справки о Вахтанге с посвященным ему обширным жизнеописанием, на наш взгляд, до сих пор является неясным. О зависимости автора «Обращения Картли» от биографа Вахтанга говорить, очевидно, не стоит по хронологическим соображениям. Использование же «Обращения Картли» в качестве хотя бы до исходного момента автором ЖВГ также сомнительно, так как в последнем произведении имеется целый ряд надежно контролируемых иноземными источниками фактов и настолько важных, что автор «Обращения Картли» не мог не обратить на них внимания. На наш взгляд, допустима лишь хорошо известная в истории летописания различных письменных культур средневековья самостоятельная трактовка общеизвестных разным авторам фактов или зависимость каждого из них от не дошедшего до нас третьего источника — протографа[77].
Особое место в сочинении Джуаншера Джуаншериани отведено притчам. Их роль в ЖВГ — не в одной лишь характеристике эстетического кругозора Джуаншера-писателя, хотя и это обстоятельство не лишено смысла. Не случайно, что вплетение притч в текстуру ЖВГ было одним из доводов для оценки этого произведения как преимущественно художественного. Притчи подчеркивают главным образом религиозно-моралистический характер значительной части труда Джуаншера и являются как бы подспорьем в аргументации, » них отражена злободневность религиозно-политических проблем эпохи правления Вахтанга Горгасала (на которых в основном и акцентировано внимание в справке о Вахтанге в «Обращении Картли»), а особое внимание к ним Джуаншера свидетельствует об их актуальности даже в XI в. В притчах получило свое логическое завершение основное звено в развитии образа Вахтанга Горгасала, запрограммированное в его жизнеописании — его провиденциальное значение.
Еще М. Г. Джанашвили считал источником джуаншеровских притч грузинскую версию древнеиндийского эпоса «Панчататра» «Калила и Димна»[78]. Однако это мнение не получило признания из-за отсутствия сколько-нибудь убедительных соответствий. К. С. Кекелидзе высказался в том смысле, что для своих притч Джуаншер использовал известную в средние века басенную антологию (точнее — «рассказы о животных») под названием «Физиолог»[79]. Однако и в последнем также нет прямых аналогий к назидательным экскурсам Джуаншера Джуаншериани.
Современная исследовательница средневекового грузинского басенного наследия Л. Кекелидзе считает, что притчи Джуаншера генетически восходят к сюжетной основе басни «о Вороне» из «Калилы и Димны», но ближе стоят к их обработке в грузинской версии персидского романа «Вис и Рамин» — «Висрамиани»[80].
Хотя джуаншеровские притчи представлены в оригинальном исполнении, их связь с какими-либо источниками вполне вероятна. В этом отношении налицо такая характерная черта, как аллегорическое воплощение персонажей в образах хищных птиц (это одна из особенностей именно «Физиолога»), поэтому есть основания утверждать, что Джуаншер создавал свои притчи не без творческой ориентации на установившиеся и широко известные в древности образцы. Так, притча о неблагодарном ястребе, съевшем свою благодетельную спасительницу ворону, можно считать ничем иным, как вариацией на мотивы известной в мировой литературе басни о неблагодарном волке, обманувшем выручившего его журавля[81].
Источниковое значение джуаншеровских иносказаний, как выясняется, связанных с традициями местного и международного басенного творчества древности и средневековья, заключается в отражении острых идеологических противоречий, в обстановке которых приходилось христианству прокладывать себе путь на всем Востоке, в том числе и в Грузии[82]. Джуаншер заострил идею бродячих сюжетом использованных, точнее — пересочиненных им басен, драматизировал их соответственно с нуждами своей эпохи и теми представлениями, которые он имел об эпохе описываемой.
Обращает на себя внимание и география притч. Названия стран Синд и Хинд (Инд) представляли собой «арабские названия двух частей Индии»[83]. В раннесредневековой Грузии сведения об Индии могли проникнуть еще со времен до самостоятельного правления Вахтанга Горгасала, когда картлийские воины подвластной Ирану Картли в качестве одних из многочисленных волонтеров из различных племен обязаны были участвовать в различных походах Сасанидов, в том числе и в Индию. Но формы зафиксированных в ЖВГ названий — Синд и Хинд — в средневековых источниках Грузии могли появиться лишь после победоносного вторжения арабов в Индию в VIII в.[84]. Ознакомление картлийцев с этими названиями могло произойти лишь в результате их тесного общения с арабами, в частности, после образования Тбилисского эмирата в VIII в. и особенно с начала второй половины этого столетия — после основания в 762 г. города Багдада, — когда связи между Западом и Дальним Востоком вступили в новую фазу и вовлекли в свою орбиту значительное число стран и народов[85].
В научной литературе высказано мнение о значительном влиянии на ЖВГ традиций героических эпосов древних кранцев и армян[86]. Хотя разностороннее влияние соседних народов на духовную (равно как и материальную) культуру грузин — давно известный факт, но и сегодня его изучение является одной из наиболее актуальных задач и грузиноведения[87]. Выявление сложного процесса иноземного влияния на грузин требует, естественно, корректного подхода к проблеме, учета конкретной ситуации, отбора соответствующих материалов. Те или иные заимствования грузин из культурного фонда соседних народов[88] подвергались тщательной ассимиляции в различных сферах духовной деятельности грузин — и в фольклоре, и в индивидуальном творчестве книжников, подчинявших заимствованные элементы местным, исторически выработанным нормам. Что же касается воздействия доисламского Ирана на быт и культуру грузин, то этот
