— А что за болван?
— Да крестный Петрика, дальний родственник моего покойного мужа, седьмая вода на киселе, Роман Хлюпанек. Еще счастье, что недолго просидел у нас, даже обошелся без своих идиотских выходок.
— Не могли бы вы поподробнее описать его визит?
По лицу пани Петер было видно, насколько неприятно ей говорить об этом человеке. Инспектор уже пожалел, что заставил пожилую женщину, к тому же только что перенесшую полостную операцию, тратить столько сил, но ничего не поделаешь. Он чувствовал — вот главный свидетель обвинения, эти показания могут оказаться решающими.
Взяв себя в руки, хозяйка дома постаралась как можно точнее рассказать о том неприятном дне. Тоже, должно быть, понимала: не стали бы к ней приставать после операции, если бы не крайняя нужда.
— Дверь ему открыла Веся, наша домработница. Вошел в комнату, то да се, как самочувствие, поправляйтесь поскорее, кофе выпил. Вот и все. Так просто зашел, сказал: был тут рядом, дай, думаю, зайду. Он на минутку, времени нет. Ага, чуть не забыла. Он не может не сказать человеку какой-нибудь гадости. И тут не удержался. Сказал, что я здорово постарела и пора бы мне носить парик. И зачем мне столько шерсти, не иначе как выложить гроб изнутри, чтоб помягче лежать было, хотя только что спросил, сколько времени у меня уходит на изготовление одного коврика. И, довольный своей шуткой, глупо загоготал.
Сидевшая дотоле тихо как мышь под метлой сиделка не выдержала:
— Пожалуйста, не нервничайте так, дорогая пани, и не дергайтесь, вам пока двигаться ну никак нельзя. И ночь надо проспать спокойно, и весь завтрашний день — полный покой. Вот послезавтра, если захочется потанцевать, — пожалуйста, уже можно будет. Но не сейчас.
И, повернувшись к следователю, медсестра сурово потребовала:
— Выбирайте более приятные темы для разговора Больную нельзя волновать. Смотрите, как вы ее расстроили! Не смейте волновать пациентку!
Гурский извинился и попросил разрешения задать еще один, последний вопрос.
— Прошу не гневаться, уважаемая пани Петер, но для нас очень важно знать, когда точно он нанес вам этот неприятный визит?
Мамуля Петрика перестала дергаться, оцепенела, напряглась и сосредоточенно уставилась на зимний пейзаж, висевший напротив кровати. Сначала она считала про себя, потом стала считать вслух. Гурский тоже считал про себя, и у них обоих вышло, что отец Эвы Марш навестил мать своего крестника точно в день убийства Заморского.
— Во сколько?
— Да где-то в середине дня. Около полудня. Погодите, дайте подумать. Он так разозлил меня, что я тогда забыла сделать что-то очень нужное… Ага вспомнила! Котлеты. Мясо разморозила с утра пораньше и совершенно забыла про него, а уже давно пора было на фарш прокручивать. Точно, около полудня…
— Да, все совпадает. Только вот я по-прежнему не вижу смысла… Ах, простите, не буду морочить вам голову, но вот обыск придется сделать, это уж так положено. Мы постараемся провернуть все поскорее и аккуратно.
Обыск, действительно облегченный, но по всей форме, мамуля, к радости сына, восприняла как развлечение, к тому же ей от него была прямая польза — в ходе обыска криминалисты нашли такую особенную деревяшку для расчесывания шерстяной пряжи, которая у мамули давно потерялась, а это затрудняло творческий процесс. А мамуля с самого начала настроила сыщиков на эту деревяшку, предупредила, что она где-то в комнате завалилась, и попросила, как найдут, оставить на видном месте. Оказалось, бесценная деревяшка лежала себе спокойно в качестве закладки в огромном альбоме с семейными фотографиями.
Других преступных трофеев не обнаружили. Ни пистолета, ни штыка.
Бунчук-пернач-буздыган эксперты без труда признали тем орудием, от которого принял смерть Заморский, к тому же следы крови можно было видеть невооруженным глазом. Убийца даже и не пытался отмыть свое оружие горячей водой с мылом, не задал себе труда малость его щеткой потереть. Его заботила лишь дактилоскопия, и вместо отпечатков пальцев он оставил отпечатки кожаных перчаток. Вернее, одной перчатки, старой и изношенной, которая полностью стерла находящиеся под ней следы пальцев того, кто приволок буздыган из реквизиторской и поставил зачем-то в дверях архива.
Мамулю Петруся так взбодрила беседа со следователем, потом обыск и обретение драгоценной деревяшки, что даже суровая медсестра вынуждена была признать — состояние больной улучшается буквально на глазах.
Отчет с обратной стороны луны поступил из трех источников и почти одновременно.
Поздним вечером позвонила Миська и, прикрывая трубку ладонью, вполголоса поинтересовалась:
— Иоанна, что происходит? От матери Петрик вернулся какой-то странный. Мать его в порядке, а вот он — не очень. В отличном настроении и все хихикает. Говори скорее, пока он в ванной!
— У них должен был состояться разговор с моим знакомым ментом, кристальной честности человеком. Разговор наверняка состоялся, возможно, это Гурский так положительно на них подействовал. Тебе Петрик что-нибудь сказал?
— Если бы! Я тогда не стала бы тебе звонить. Говорю — все хихикает как ненормальный, а я страх как боюсь сумасшедших. Но ты ведь должна знать, из-за чего он так перенервничал и сейчас не в себе?
— Случайно догадываюсь, но не уверена. А он в перерывах между хихиканьем хоть что-нибудь говорил?
— Отдельные слова, иногда обрывки фраз.
— Напрягись и процитируй.
— Попытаюсь, но не уверена, что повторю точно.
Миська помолчала и начала:
— Ну вот, например, ярко-красная киноварь… Дурак… (Полагаю, это он о себе.) Ушлый мерзавец… А у мамули бывают гениальные проблески… Сукин сын… Подбросил, подонок!.. Не верю. Невозможно! «Невозможно» он повторил три раза!
Мозг получил пищу для размышления, и я начала прикидывать так и этак. Я знала, чем занимается мамуля Петра Петера, и знала, что Гурский направился к ним. Связать проблески мамули с ярко-красной киноварью было легко, у меня самой сколько раз случались такие внезапные цветовые озарения, но как все это присобачить к наветам Яворчика?
Миська терпеливо дышала в трубку.
— Кое о чем догадываюсь, — сказала я, — но маловато фактов. Может, еще что подкинешь?
— Могу! — тут же отозвалась Миська. — Еще он выкрикивал — под носом лежало, раз плюнуть, легче легкого, и еще — на подносе преподнесли, а я балбес из балбесов. Это, пожалуй, самое длинное его высказывание. С трудом выхватила из бесконечных ха-ха-ха и хи-хи-хи… О, вот еще! Бракованный реквизит! Как заорет, и чуть не помер со смеху, еле отсморкался, до слез его проняло. Слушай, что с ним? Я просто его боюсь!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
