России, в Советском Союзе и на Руси происходило из-за того, что кто-то где-то что-то забыл, недоработал, поленился. Уснул кучер, прозевал мой выход из Петергофа, вот и не послали никого, чтобы меня отвезти в Санкт-Петербург.
Вполне возможно.
— Вы же мне не признаетесь, почему именно не успели предложить мне карету? Ну не вправду поломка же… — в конце нашего путешествия, когда я был уже уверен в безопасности, спросил у барона.
— Увы. Не буду лгать, но не скажу и правды. А между тем, сударь, мы прибыли к трактиру «У Марты», — сказал собеседник где-то через семь часов, проведенных в пути.
Барон разгладил свои аккуратные усы, не прекращая при этом зубоскалить.
— Я в России не так давно, но тоже знаю, что Марта — больно справная девица! Да ничего не подумайте, ко мне она симпатию не возымела. А я ей и деньги предлагал, и даже шоколаду сладкого наливал. Так что, не обессудьте, имею зависть до вашего успеха. Расскажете, как? — говорил на прощанье Людвиг Пауль фон Беркен.
.— Прошу простить меня, но нет… — я улыбнулся. — Не разговорите нисколько. Не стану я порочить честь дамы.
— И то верно! Прошу простить меня. Честь имею! — фон Беркен захлопнул дверцу кареты и тронулся по своим делам.
Я не стал ничего отвечать, хотя образ этой самой Марты уже сформировался. Не любил я никогда легкодоступных женщин. Хотя… Разве есть у меня возможность, да и желание за кем-то приударить? И общество, пусть я ещё его и не понял, но… нравы нынче еще не столь галантные, что безбоязненно можно становиться любовником даже самой знатной дамы, а при этом гонять чаи и пить вино с её мужем.
Время было позднее, прохладное, и шерстяная ткань всё никак не хотела сушиться на моём теле. Нужно было бы обзавестись часами, если они в этом времени уже более-менее доступны. Вот сейчас, по ощущениям, как бы уже и не заполночь.
Трактир, на самом деле, назывался не «У Марты». Из деревянных резных букв, шрифта, более похожего на готический, составлялась вывеска: «Герберг», что фактически означало в переводе с немецкого «постоялый двор».
Само заведение находилось на Васильевском острове, на одиннадцатой линии, как и в этом времени назывались улицы здесь. Так что, получается, что жил я, можно сказать, в центре столицы Российской империи, но это если смотреть из двадцать первого века. Здание трактира, а вернее, три соединённых дома, было частично каменным, но в большей степени деревянным. И, видно, заведение это вполне даже приличное [рядом, на Васильевском острове, было заведение трактирщика Милле, куда при жизни часто захаживал сам Пётр Великий].
— Кого там черти носят? — услышал я ворчащий голос за дверью.
— Это Александр Лукич Норов! — решил отозваться я.
Дверь скрипнула, в проёме показался полноватый мужик в фартуке, сплошь заляпанном кровью.
— Ты? Да как посмел прийти после всего? Я и на тебя управу найду!
М-да. Как-то не особенно приветливо меня встречали.
Но я, получается, вернулся домой. Я ли? Да, без сомнений. Никакого раздвоения личностей не было. Вовсе психологические проблемы были только в том, что молодое тело требовало любви, ну или той пошлости, которая часто за словом «любовь» прячут люди. Несколько это мешало думать, но не критично.
Я стоял и смотрел на мужика. Его угрозы не шли ни в какое сравнение с теми, что я почувствовал в карете с незнакомцем. Так что угомоню трактирщика, или договорюсь.
Важнее для меня иное, что наступает время, когда мне придется так или иначе, но участвовать в интригах. Чью сторону взять? А для этого нужно, как минимум, изучить и понять все стороны. Государыню я увидел. И впечатлений более чем достаточно, да не самых лучших. Значит ли это, что я буду действовать против нее? Нет.
А еще я очень хочу найти возможность и создать, сделать что-нибудь из того, что прямо на поверхности, с чем в голове я не смогу безмятежно жить. Ведь можно же и нужно создать ульи и медогонку, сатуратор, прядильный станок, молниеотвод. Изменить что-нибудь в области вооружения, чтобы сделать возможным победу в грядущей войне с Османской империи. А «колумбовые продукты»? Многое для меня очевидно, что принесет деньги и мне, да и для России польза будет несомненная.
Так что дел много, очень много. И все только-только начинается. Я, старик столетний, это теперь знаю точно.
* * *
Сарское Село
19 июня 1734 года
Первая красавица России смотрелась в зеркало и умилялась собственной неотразимости. Длинные красивые ноги, рыжеватые, с золотистым отблеском волосы и просто огромная грудь, которую Елизавета Петровна умеренно демонстрировала почти в любом своём наряде, — всё это не могло оставить равнодушным ни одного мужчину, если он хоть как-то интересовался женщинами.
Лиза знала, что главное её оружие — именно красота. Она для многих мужчин казалась доступной, но при этом не так чтобы многие мужчины могли похвастаться, что действительно обладали ее телом. А некоторые, кто умел и хотел думать, нередко приходили к выводу, что это не они обладали Елизаветой Петровной, а, скорее, наоборот. И не гляди, что домострой и в некотором роде униженное положение женщины так окончательно и не были изведены даже в той современной Российской империи, где, казалось бы, повсеместно стремились к просвещённости.
Елизавета Петровна привстала с пуфика, игриво улыбнулась своему отображению в зеркале, грациозно сдвинула лямки с плеч, и ночная рубашка послушно упала на пол. Женщина усмехнулась.
Хороша! Нет, она больше, чем красива — она божественна! Важно только знать, как этим ресурсом правильно распорядиться.
— Эх, Лёшенька, был бы ты принцем заморским! — произнесла Елизавета Петровна, посматривая на своего возлюбленного Лёшку Розума, что свернулся калачиком и посапывал на полу у двери в спальню Елизаветы Петровны.
Вчера Алёшка Розум снова напился, как это с ним бывает, может, только чуть чаще, чем раз в месяц. И снова ударил Елизавету Петровну, что бывает ещё чуть реже. И снова, лишь только немного отойдя от хмельного забытья, Алексей Григорьевич Разумовский вымаливал прощение, стоя на коленях у дверей в спальню дочери Петра Великого. И, как это постоянно и бывает, Лиза простила своего любимого недотёпу. Странным образом в этой женщине сочетались и простая русская баба, и просвещенная царевна.
Стук в дверь был, скорее, как данность. Мавра Егорьевна Шепелева, ближайшая подружка Елизаветы, не дожидаясь разрешения, вошла в комнату, переступив через лежащего у порога Алексея.
— Снова
