определения его места в истории. А творил и делал он все то же, и так же мерзко, и даже кое-что сверх автором критикуемого, но, в рамках здравого смысла, большинством абсолютно негативно воспринимаемого. Это он – пропагандист марксизма – призывал к «пролетарскому принуждению во всех своих формах, начиная от расстрела и кончая трудовой повинностью», для «выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи», предавал и отправлял на убиение своих «приятелей-коллег», врал напропалую, подхалимничал и с первых дней революции немедля пристроился к распределительному «соцкорыту», занялся охотой, поездками по курортам и лечением у иноземных врачей… Умный был, выступал с трибуны впечатлительно (для не думающей, «революционно» настроенной толпы). Ну, так и что? Вдвойне противно, и только. Он был типичным представителем, как я не раз уже отмечал, людей с двойной философией и двойной моралью. Не по мыслям, которые вкладывают в головы своих героев разные волкогоновы и лиходеевы, а по фактическим делам. Остановлюсь только на одном примере – тайно надиктованном Бухариным его предсмертном завещании.
«Ухожу из жизни. Опускаю голову не перед пролетарской секирой, должной быть беспощадной, но и целомудренной. Чувствую свою беспомощность перед адской машиной, которая… обладает исполинской силой, фабрикует организованную клевету, действует смело и уверенно». – Вот она двойная его мораль, даже перед смертью. Для других он хотел, чтобы секира была беспощадной, а как только она вознеслась над ним, – чтобы была еще и целомудренной. Для других она хороша была своей исполинской силой, коснулась его – почувствовал свою «беспомощность».
«Нет Дзержинского, ушли в прошлое замечательные традиции ЧК. Ее органы заслужили особый почет, особое доверие…». – Это пока он сам был членом коллегии ЧК.
«В настоящее время в своем большинстве так называемые органы НКВД – это переродившаяся организация безыдейных разложившихся чиновников…». – А это, когда посадили его.
«Любого члена ЦК, любого члена эти «чудодейственные органы» могут стереть в порошок, превратить в предателя террориста…». – Опять прозрение, но только после того, как петля была накинута на его собственную шею, как будто до этого ничего не было и его при том не было. И так далее и тому подобное и все в духе этой двойной морали, вплоть до его:
«…Обращаюсь к вам, будущее поколение руководителей партии, на исторической миссии которых лежит обязанность распутать чудовищный клубок преступлений. Ко всем членам партии обращаюсь! В эти последние дни моей жизни я уверен, что фильтр истории рано или поздно неизбежно смоет грязь с моей головы…». – Какую грязь, какие преступления? Даже пред смертью он либо лжет, либо не в состоянии дать действительную оценку тогда происходившему. Вот если бы он попросил будущих потомков разобраться, как ими не совсем глупыми людьми была придумана эта пресловутая «диктатура пролетариата», однозначно, еще на заре своего появления, означавшая правление кучки избранных, обязанных жить по законам шайки бандитов!
Бухарин, один из нее, ненавидел главного бандита и хотел от него какой-то справедливости. Шла борьба за личную власть. Шпионы, диверсанты, терроризм – нагло придуманные Сталиным формальные основания для казни всех, как он считал, не признающих его и мешающих ему работать, несчастных партийных ортодоксов. Судил Бухарина на самом деле никакой не Сталин, судила его история, ибо в ее понимании он и ему подобные были абсолютно преступниками. Не по своим желаниям или планам, а по свершенным, повторюсь, делам и их результатам.
Хотел бы отметить здесь, что и жены, и прочие родственники дорвавшихся до власти бывших революционеров (из числа репрессированных Сталиным) в подавляющем своем большинстве также придерживались подобной двойной морали. Они видели только зло и ненависть по отношению к ним (совершенно обоснованные и понятные, как прямые производные их праздной светской жизни с курортами, дачами, театрами, банкетами) и напрочь игнорировали столь же дичайшую по насилию и жестокости совсем недавнюю предшествующую историю их собственного вхождения в эту власть и обретения проистекающих от нее «благ». Сознание этой когорты людей полностью определялось их текущим бытием и полным отсутствием способности к элементарному анализу происходящего. Отсюда их критика, как и восхваление кого-либо или чего-либо, за редчайшим исключением, однобоки и на меня лично (например, при чтении соответствующих мемуаров) всегда производили впечатление прямо обратное ими желаемому.
22.11
В 1911 году после Столыпина председателем Совета Министров Российской империи был назначен Коковцев. Это о нем умница и оригинал Витте написал: «Коковцев человек рабочий, по природе умный, но с крайне узким умом, совершенно чиновник. Он умеет говорить хорошо, длинно и очень любит говорить, за что московское купечество прозвало его «граммофоном». В части моральных качеств человек честный, но карьерист…». Однако, давая такую частную характеристику, Витте в другом месте, уже в общем виде, со своих позиций своеобразного и незаурядного мыслителя, отмечая крайнюю сложность человеческого существа, писал, что «нет негодяя, который когда-либо не помыслил и даже не сделал что-либо хорошее, и такого честнейшего и благороднейшего, который когда-либо дурно не помыслил и даже не сделал гадости, как нет дурака, который когда-либо не сказал и даже не сделал чего-либо умное, и такого умного, который когда-либо не сказал и не сделал чего-либо глупое».
Читаю воспоминания Коковцева и нахожу в них подтверждение как выше приведенному, так и моему, ожидаемому о нем, представлению, составленному после прочтения первых собственных его автобиографических строк, в которых упоминается о «44 годах, без всякого перерыва, пребывания на государственной службе». Начав с кандидата на штатные должности одного из департаментов Министерства юстиции и прослужив всю жизнь в чиновничьем мире ханжества, подобострастия и «соревновательного» движения вверх по ступеням карьерной лестницы, не зная «живой» жизни, он не мог выработать в себе ни настоящей предприимчивости, ни достойной большого человека самостоятельности. Вся энергия, весь его творческий природный потенциал ушли фактически на «представительство» в мире власти и ее ближайшего окружения.
Именно поэтому девять десятых мемуарного труда Коковцева состоит из описаний его встреч с разными деятелями, и более всего с Николаем II и другими царствующими особами, немедленных после этого подробнейших записей, дабы, упаси бог, ничего не упустить, не забыть и не исказить ему при беседе сказанное и передать еще «над-лежашим образом» свои верноподданнические чувства. И все это вне естественной реакции нормального человека на мерзостную придворную обстановку, роскошь, мишуру и бездеятельное пребывание в них многочисленного сословного семейства, даже вне весьма наглядной и образной при этом собственной демонстрации нам ограниченности и тупости государя, который у него только и делал, что постоянно принимал мало взвешенные или вовсе ошибочные решения, причем не только в намерениях, а и в виде подготовленных актов и подписанных им рескриптов.
Несколько тому
