— Откуда у тебя эта информация? — резко спросила Луиза.
— Я лучше не скажу.
— Тогда я лучше не поверю тебе.
Позже в тот же день Луиза пересказала их беседу Кику.
— Фиона обсуждала с тобой АК-3?
— Да, ее слова довольно разумны, — ответил Кик, обороняясь. — Очевидно, в интересах «Эвери» так упорствовать со средством против старения. Женщины всего мира будут во весь голос требовать лекарство, и в этой связи бизнес «Наташи» тоже не пострадает.
— Я не думаю, что нам стоит вмешиваться в это дело тем или иным образом. Зелен виноград. Я не намерена иметь ничего общего с «составлением плана действий». Потребуются месяцы или даже годы, прежде чем Комиссия по контролю получит ясную картину. Честно, я шокирована, что у Фионы язык повернулся предложить подобную вещь. Поживем — увидим.
Словно непослушный ребенок, Фиона раскачивалась в кресле, обхватив себя руками.
— Мне надоело, что Луиза одна принимает решения в компании, надоело слышать от нее: «Я не намерена…»
Ее утрированное подражание произношению Луизы вызвало у Кика смех раньше, чем он успел спохватиться.
— Она настолько старомодна со всеми своими чешскими снадобьями и лосьонами, которые приходится наносить и носить часами и неделями ждать результата. Это не то, что нужно современным женщинам.
— А что им нужно?
— Быстрый результат. Отшелушивающие кремы, наподобие тех, что у «Наташи», продаются нарасхват — долой старую кожу, да здравствует новая.
— Звучит, как сказка из «Тысячи и одной ночи», шоу-бизнес и нечто в этом духе, — лаконично заметил Кик.
— Косметический бизнес — это шоу-бизнес, должен быть развлечением, весельем, а не вечно дезинфицирующей, модной и питательной дрянью. Эдди говорит…
— Кто такой Эдди?
Фиона состроила рожицу брату.
— Мой друг. Человек, который знает, что делается вокруг. — Она с вызовом уставилась на него. — Пора нам действовать заодно, брат, и действовать, как подобает настоящим Тауэрсам. Пора нам показать, кто есть кто в «Луизе Тауэрс». Конечно, ты должен принимать решения. Давай устроим дворцовый переворот и займем трон.
Хотя Фиона шутила, Кик узнал этот блеск в ее глазах. Он не предвещал ничего хорошего.
«Дорогая тетя Луиза,
на днях мне очень повезло. Я стояла в очереди с моей лучшей подругой Радкой Модровой за билетами в «Циркораму», кинотеатр на арене в парке Юлиуса Фучика, когда к нам подошла дама из «Обука», государственного консорциума модной одежды. Она пригласила нас на просмотр в Дом моды, и я счастлива сообщить тебе, что меня взяли работать манекенщицей. (Увы, они решили, что Радка слишком маленького роста.)
Бабушка рада, а папа нет. Я посылаю тебе фотографию, которая немного темная, и, глядя на нее, кажется, что у меня волосы темные, а не рыжие, как на самом деле, потому что вспышка не работала, но ты можешь увидеть, как я выгляжу на подиуме…»
Кристина услышала скрип ступеней и быстро спрятала письмо под матрац. Папа шпионил за ней в эти дни больше, чем когда-либо. Уже достаточно плохо жить, зная, что и стены имеют уши, но теперь даже в кругу своей семьи она не могла побыть наедине с собой.
Она открыла дверь, но за ней никого не было. Снизу доносились два знакомых голоса, ссорившихся между собой, и кашель: это ее бабушка, хромая по кухне, жаловалась, что вечно приходится кормить троих, когда еды на одного едва хватает, а ее отец огрызался и кашлял, наполняя кухню клубами дыма от сигареты без фильтра, которую он всегда держал в уголке рта или в руке.
Как она ненавидела свое унылое существование здесь, и одновременно как жалко ей было двоих людей, которые, она знала, любили ее больше жизни. В течение почти девятнадцати лет из ее двадцати одного она слышала, что мать бросила ее, соблазнившись роскошной жизнью. Ей говорили, и она верила, что ее мать предала даже собственную сестру, Луизу Тауэрс, женщину, которая помогла матери бежать, открыв ей двери в свободный мир.
Конечно, она презирала свою мать, в точности как бабушка и папа, и не желала иметь с ней ничего общего; но в то же время она уже давно решила, что ничего бы, возможно, не случилось с Наташей Малер, если бы ее мать не была хорошенькой, судя по немногим фотографиям, очень хорошенькой.
Именно поэтому, и еще потому, что время от времени ей удавалось достать журналы о кино, Кристина поняла, что очаровательное лицо и еще более очаровательная фигура — билет из безвестности, нищеты и даже из Чехословакии.
Да и в сумрачной Праге хорошенькой женщине жилось намного вольготнее, чем женщине с заурядной внешностью. Кристина знала, что если бы принимала хотя бы половину полученных приглашений, на столе было бы больше хлеба, больше перекиси в убогой, жалкой комнатушке, выдававшейся за парикмахерский салон, и даже больше сигарет для инвалида-отца.
Но, по словам ее бабушки, она была точно такой же «разборчивой», как в свое время знаменитая тетя Луиза, тогда звавшаяся Людмилой. С детства Кристина любила слушать истории, как тетя Людмила отвергала графов и послов и даже пару принцев, пока не полюбила красивого генерала, освободившего Прагу от немцев, генерала, оказавшегося одним из самых богатых людей в Америке!
После возвращения отца из Брно Кристина на горьком опыте убедилась, что неразумно попадаться ему на глаза, когда она выглядит «как уличная девка» — так он выражался, когда она красила губы помадой. Это значило «напрашиваться на неприятности», как он часто повторял. И без пояснений бабушки она понимала, что это значило: «Не волнуй отца; он достаточно пережил. Чтобы у него даже мысли не возникало, что ты готова последовать по стопам матери». Если бы у нее был хоть малейший шанс! Но Кристина сознавала, что такого не имелось. В настоящее время никто, даже ее герой Вацлав Гавел, не давали оптимистических прогнозов на будущее или хотя бы обещаний повысить уровень жизни из-за проклятых русских.
Так что она станет манекенщицей в «Обуке» и попытается распорядиться своей жизнью как можно лучше. Ее мать когда-то хотела быть балериной, и пыльные куклы-балерины до сих пор сидели на полке в спальне, некогда принадлежавшей матери, а теперь ей. Кристина поклялась себе, что вместо того, чтобы мечтать, она будет работать и станет ведущей моделью страны. Она посмотрелась в зеркало, представив, что стоит на подиуме в костюме, сшитом из грубой ткани, от которой у нее саднило кожу. Преподаватель из «Обука» сказал ей, что ей необходимо работать над осанкой, и когда отец будет уходить, она намеревалась носить на голове книги вверх и вниз по лестнице, пока держать спину прямо не станет второй натурой.
