— Ян, как поживаешь?
— Это не Ян. Это Виктор Фейнер, брат, который видит тебя насквозь, подлая, опасная женщина. Сейчас ты зашла чересчур далеко…
— Одну минуту! Объясните, пожалуйста, о чем вы говорите?
Виктор Фейнер! Она не могла поверить, что Виктор Фейнер посмел позвонить ей, человек, который многие годы никогда не упускал случая продемонстрировать свою ненависть посредством злобных нападок в прессе.
— Я говорю о заговоре, который ты замыслила со своей приемной дочерью. Мне не надо было говорить, что глупая маленькая потаскушка хвасталась своему дяде, Чарльзу Тауэрсу, еще одному мужчине, которому ты пыталась сломать жизнь, о ваших планах сокрушить нас.
От злости у нее задрожал голос.
— Планах? Вы ошибаетесь, мистер Фейнер, если…
— Нечего называть меня «мистер Фейнер». Я предупреждаю тебя, я сыт по горло твоими гнусными махинациями во вред моему брату. Он, возможно, слишком глуп, чтобы понять, кто ты есть, но я это вижу слишком хорошо. — Виктор явно все больше выходил из себя. — Это мое официальное предупреждение, мадам Высочество и Величество, что намерен отомстить и вышвырнуть тебя обратно в сточную канаву, где твое настоящее место. Это не праздные…
Луиза тихо положила трубку. Ей казалось, что она спокойна, но руки у нее дрожали. Угроза отомстить от Виктора Фейнера? В его словах выплеснулась вся ненависть, накопившаяся за много лет. Она помнила, как впервые познакомилась с ним за скудным ленчем в Лондоне. Он тогда еще ясно дал понять, что она ему не нравится, но угрозы отомстить? Она никогда не слышала столько ненависти в голосе человека, даже в голосе Бенедикта, когда он приходил в неистовую ярость.
«Твоя приемная дочь хвасталась своему дяде, другому мужчине, которому ты пыталась сломать жизнь, о ваших планах сокрушить нас». Она так долго сдерживала свои чувства, что теперь могла думать о Чарльзе, не испытывая желания заплакать. Она могла также отрешиться от мыслей о Наташе и Чарльзе. По крайней мере, она так думала. Но самое главное, она должна докопаться до сути того, что имел в виду Виктор.
Как будто ее и без того не подстерегали опасности на каждом шагу. Только вчера она прочитала подтверждение, что Стивен Холт, «самый преуспевающий неформальный биограф в мире», получил аванс в размере двух миллионов долларов и должен написать историю ее жизни. Уже были опубликованы две-три второсортные биографии, полные полуправды и откровенной лжи, биографии, благополучно похороненные на книжных полках. Но Холт — иное дело. Конечно, отдел информации «Луизы Тауэрс» запретил в обычном порядке всем служащим оказывать ему содействие, но всем было хорошо известно, что репутация Холта явилась следствием не столько его художественного мастерства, сколько умения проникать в святая святых личной жизни; он написал о семье Агнеллис, семействе Меллонс, и — его самый последний триумф — потрясающую книгу о короле Испании, которая распродавалась миллионными тиражами.
Существовала еще и более непосредственная угроза со стороны Дестины, вечно хвалившегося предложениями из Голливуда, если ему перечили; а недавно его зависть была распалена шумихой, поднятой вокруг имени нового итальянского модельера — Армани, который только что с огромным успехом продемонстрировал свою коллекцию на Западном побережье.
Еще не оправившись от потрясения, Луиза направилась в свою туалетную комнату, чтобы приготовиться к самому важному моменту, ожидавшему ее сегодня: встрече с адвокатами и Киком в зале заседаний правления, где он узнает до мельчайших подробностей свое будущее, тщательно спланированное для него дедом, ее мужем Бенедиктом Тауэрсом, человеком, предавшим ее. Она содрогнулась при мысли, что Стивен Холт расскажет всему миру, как слепо она доверяла мужчине и как мало знала на самом деле. Она терпеть не могла опаздывать, но ее силы иссякли. Она упала в свой шезлонг и, поглаживая гладкую шерстку Голубой Пудры, попыталась собраться с духом.
Дату назначили Грегори Филлипс и Эшли Фоксвелл, два душеприказчика Бенедикта. «Пора», — сказал ей месяц назад Филлипс с обычным своим выражением смертника, отправляющегося на казнь. Она ждала этого. Почему-то она думала, что сама назначит день, но, наверное, Бенедикт как всегда оказался прав: женщины, часто говорил он, понимают они это или нет, откладывают решения, которые подсознательно не хотят принимать.
Слава Богу, все единодушно согласились, что Фиона не будет присутствовать на встрече или на ленче после нее — из-за длинного списка прогулов и ее явного нежелания работать полный день в компании. Кик должен взять на себя ответственность и обсудить с сестрой, хочет она в будущем остаться в «Луизе Тауэрс» или нет.
По дороге в офис Луиза попыталась выбросить из головы обвинения и угрозы Виктора Фейнера, но они назойливо занимали ее мысли. Неужели это судьба? Фиона, работавшая на другом этаже, пользовавшаяся другим блоком лифтов, догнала ее в вестибюле.
Ее лицо раскраснелось и сияло от восторга, но Луиза похолодела от ее слов.
— Разве не замечательно, все эти жуткие статьи в газетах об АК-3? — Выражение лица Луизы заставило ее замолчать. — Что-то не так?
— Да, кое-что не так, совсем не так, — мрачно отозвалась Луиза. — Пожалуйста, позвони моей секретарше и запишись ко мне на прием во второй половине дня.
Фиона не ответила, но с разгневанным видом прошествовала к своим лифтам.
И снова у Луизы дрожали руки; день начинался неважно, хотя она надеялась, нет — молилась, чтобы сегодня обошлось без эмоциональных стрессов. В роскошной ванной комнате, примыкавшей к кабинету, она подошла к «правдивому» зеркалу у окна, тому, у которого она в течение многих лет лично перепробовала столько изделий «Луизы Тауэрс». Ее кожа была замечательно гладкой; она никогда не делала подтяжку лица, хотя «Нэйшнл Инкуайрер» напечатал вымышленный «отчет» об ее секретном пребывании в одной из самых известных клиник косметической хирургии в Бразилии.
Как мало правды показывало «правдивое» зеркало, о котором столько написано. Ее отражение соответствовало тому, что видел весь мир: женщину определенного возраста с гладкой, красивой, оттенка слоновой кости кожей, трагическими черными глазами и — единственное подлинное изменение в ее внешности — зачесанными наверх темно-каштановыми волосами; они имели более мягкий оттенок, чем ее натуральные, иссиня-черные, слегка обесцвеченные отдельными прядями, чтобы скрыть седину у висков.
Но одно дело, — как она выглядела, и другое, как чувствовала себя, а это не всегда совпадало. Сегодня она чувствовала себя, словно беззащитная, ранимая девушка, какой она была в двадцать с небольшим лет в Швейцарии, когда ее впервые унес порыв безудержной страсти Бенедикта Тауэрса.
